Я замер, не донеся стакан до рта, хотел ответить резко, но удержался – Анна такого не заслуживала. Йохан, конечно, дурак, а Анна, конечно, не дура, так что и она это понимает. Я поставил нетронутую рюмку на стол и взглянул на Анну:
– С ним бывает сложно. С Йоханом то есть. Он ведь мой младший. И детство у нас было… тоже сложное. Я за ним присматривал, как умел, но старался изо всех сил.
Припомнилось мне, что Анна рассказывала о своём собственном детстве. То, что претерпели мы с Йоханом, было с этим не сравнить. Даже рядом не стояло.
– Я не хотела… – начала Анна. Она явно смутилась, я же вовсе не желал её смущать.
– Да нет, всё в порядке, – говорю я. – Он меня и впрямь подбешивает, что верно, то верно… У меня… Я перед Йоханом в неоплатном долгу, Анна. С самого нашего детства. Надо было мне кой-чего сделать… Я и сделал, но опоздал, а брату из-за этого досталось. Крепко досталось, а я мог бы это пресечь – а не пресёк, покуда не стало слишком поздно. Вот поэтому возле меня всегда есть место для брата. Не по правую руку, нет, там-то твоё место, но всё-таки есть и для него.
Анна лишь кивнула:
– Схожу ещё за бутылкой.
На следующее утро в черепе у меня гудело, словно подняли стрельбу разом все пушки Абингона. Я лежал в постели, прикрывал глаза рукой и страдал. Я знал, что заслужил эту головную боль. Вместе с Анной мы почти уже добили вторую бутыль, пока наконец не признали своё поражение и не отправились ползком по койкам. Причём именно ползком. В ладонях у меня до сих пор было полным-полно заноз – видать, я и вправду тащился по неструганым деревянным ступеням к себе в комнату на карачках, будто зверь лесной.
По собственному опыту знаю, что я, когда пьяный, не особенно разговорчив, так что можно было надеяться: ничего лишнего я во хмелю не сболтнул. Да даже если и сболтнул чего, вряд ли Анна вспомнит больше, чем помню я сам.
Пока я так валялся на своём пропотевшем ложе, ко мне постепенно, обрывками, возвращалась память. Я вспомнил, как Анна мне открылась. Вот она по синей будке как раз-таки словоохотлива, и я задумался, о чём она может беседовать с Роузи по ночам. Надо будет не забыть об этой догадке. Теперь я вспомнил: о том, что происходит у них в постели, она поведала больше, чем мне действительно хотелось бы знать, но, полагаю, не больше, чем любой другой вояка, когда хвастает о бабах. От этой мысли я, несмотря на похмелье, улыбнулся и с усилием сел на постели. Анна Кровавая была мне добрым другом, и я не стану распространяться о том, что она мне в ту ночь наговорила. Это, как по мне, её личное дело, и ни до кого другого никак не касается.
Я заставил себя сходить по малой нужде, умыться и одеться, а потом, нетвёрдо держась на ногах, спустился в харчевню. В общей комнате завтракали пивом и чёрным хлебом Мика и Хари – к ним я и подсел.
– Поздно вчера легли, начальник? – поинтересовался Мика.
– Да уж, – ответил я.
Хари взял трость и захромал подать мне кружечку некрепкого пива, я нехотя отхлебнул. Мне, понятно, полегчает, но, сказать по правде, пересилить себя было непросто.
– Где Эйльса? – спросил я, давясь, но всё же одолев половину кружки.
– На кухне, – бросил Хари. – У неё гости. Та Роузи со Свечного закоулка. Они вроде как подружайки.
Я помедлил. Тогда я уже не сомневался, что Роузи – связная между Эйльсой и другими Слугами королевы, и задумался – что за вопросы они там обсуждают ни свет ни заря.
– Надеюсь, Анна Кровавая не обидится, – сказал Мика, и я решил, что зрит он в корень. Мика умеет соображать своей башкой, как уже писалось, а сам я в таком разрезе даже не думал. Одно то, что Эйльса не выказывает интереса ко мне, не значило, само собой, что она предпочитает женщин, но я до сей поры даже не рассматривал такую возможность. Не хотелось, чтобы Анна огорчалась, это я мог сказать наверняка.
– Ясное дело, не обидится, – отмахнулся я. – Уж я-то свою Эйльсу знаю, Анне беспокоиться не о чем.
Ребята понимающе хохотнули, я попросил разрешения удалиться и прошёл на кухню – взглянуть своими глазами на происходящее.
– Ой, да он же сущий чёрт, разве нет? – говорила Эйльса, когда я открыл дверь, и я понял: она услышала шаги и, недолго думая, нацепила личину трактирщицы. Хихикнула, увидев меня, а я красноречиво взглянул, давая понять, что вижу её насквозь. Роузи сидела напротив и жевала краюху хлеба.
– Доброго утра, – сказал я.
– Ой, да на тебе лица нет, бедненький мой! – воскликнула Эйльса и залилась смехом трактирщицы. – Будешь пьянствовать с другими женщинами, милый мой, так уж знай – наутро придётся помучиться!
Я прикрыл за собой дверь.
– Мы только пили, больше ничего, – сказал я скорее для Роузи.
– Знаю, – отрезала Эйльса с чеканным даннсбургским произношением. – Садись, Томас. Надо поговорить о деле.
Я посмотрел на Роузи – взгляд у неё был острый, будто бритва.
– Если ты сам до сих пор не сообразил, – сказала Эйльса, – Роузи работает на меня.
– Да, – ответил я. – Вот только что догадался.
– Превосходно, – сказала она. – Теперь слушай внимательно, есть новости.
