Тётушка Энейд жила не так уж далеко от харчевни, и я, пробежав три улицы, услыхал звуки боя. Снег уже не шёл, но на одном из резких поворотов я чуть было не поскользнулся на мокрой мостовой. Я выхватил Плакальщиц. Дом горел – дом, в котором я провёл почти всё своё детство, а на улице перед ним Чёрный Билли с Микой спина к спине отбивались от троих неизвестных. Йохан и Сэм Простак куда-то запропастились.
Я подошёл сзади к одному из Кишкорезов и вонзил ему Пощаду в левую почку – тот рухнул наземь. Билли воспользовался замешательством во вражеских рядах и успокоил своего противника взмахом палицы – размозжил ему череп, словно яйцо.
– Где брат, чёрт побери?! – крикнул я.
Билли махнул рукой в сторону горящего дома и поспешил на подмогу Мике. Я оставил ребят добивать неприятеля и шмыгнул в проломленную взрывным порошком дыру на месте двери – она зияла на половину стены. Внутри царила полнейшая разруха. Энейд сказала – их четверо, но то ли она ошиблась, то ли пришло подкрепление – на полу в зале замертво лежали два Кишкореза, а Сэм и Йохан бились с ещё троими, которые их удерживали, тогда как ещё один их приятель возился под лестницей с какой-то бочкой.
Йохан был весь в порезах, ссадинах и кровоподтёках, у рубашки оторвался рукав, и на обнажённой руке красовался громадный закопчённый ожог. Во время боя брат ревел как бешеный. Сэм остервенело размахивал мечом, при этом осторожно ступал на правую ногу и свободной рукой зажимал кровавый рубец на бедре. Очевидно, мой дуралей-братец вломился прямиком в дом, а верному Сэму, бедолаге, только и оставалось, что кинуться следом.
Я закашлялся в густом дыму и тоже вступил в сражение. Теперь нас было поровну – трое Благочестивых против троих же Кишкорезов. С потолка сыпались тлеющие уголья, уже занялась деревянная лестница. Здесь совсем как в Абингоне: вокруг повсюду пламя, удушливый дым да отчаянный звон клинков в озарённом огнём полумраке. Я отразил удар Пощадой и достал горло противника Укоризной. Через мгновение к нам подоспели Билли с Микой, а последний из Кишкорезов в безысходности бросил жалобный взгляд на человека с бочкой.
Бочка.
Пожар – и бочка…
– Бежим!
Я цапнул Йохана за плечо и чуть ли не волоком потащил за собой в пролом. Остальные бросились следом, доверясь моему чутью и приказному тону, который ещё с Абингона въелся им в память. Когда я увидел, что двое Кишкорезов бегут вместе с нами, то понял – чутьё не подвело. Мы стрелой ринулись в ближайший переулок, а ещё через миг бочка полыхнула – и здание с оглушительным грохотом взорвалось. Мощная волна раскалённого воздуха, пыли и дыма накрыла переулок – мы едва не задохнулись, хоть и прикрыли головы от дождя из выломанных балок и горящих досок. Вот о булыжники стукнулась последняя балка, и в наступившей тишине лишь потрескивало, угасая, пламя.
– Едрёна монахиня, – простонал Йохан. Он, весь дрожа, скрючился на земле, прижавшись спиной к стене. Дышал он тяжело и прерывисто, что говорило о приступе боевого шока. – Ох, едрёна монахиня, Томас, когда же это всё кончится?!
Мой брат обхватил голову руками и зарыдал. Я утёр лицо ладонью – она почернела от гари и пота. Билли с Микой тоже явным образом колотила дрожь, и тут я заметил, как по переулку от нас опрометью бежит Сэм. Или не Сэм – тот был ранен в ногу, но не хромал. К тому же на макушке у беглеца, в отличие от Сэма, виднелась плешь.
– Эй! – окликнул я.
Билли вскинул голову, пружинисто вскочил и бросился вдогонку за Кишкорезом, которого я в темноте и суматохе принял за Сэма. Послышался глухой удар, Билли взмахнул ножом – раз, два, и делу конец.
– Где Сэм-то? – спросил Мика. Вряд ли он сбежал, с его-то ранением. Я сглотнул комок желчи и огляделся.
– Не двигайтесь, – приказал я. – Стерегите брата.
С Укоризной наголо я прокрался из переулка снова на улицу. Дома как не бывало – лишь языки пламени да несколько балок потолще на месте, которое стало мне приютом после смерти отца. Убедившись, что схватка кончилась, на улицу высыпали люди, передавали друг другу вёдра с водой от насосов и пытались погасить пламя, чтобы пожар не перекинулся и на их дома. После недавнего снегопада всё отсырело, хвала Госпоже, так что вряд ли огонь расползётся. На мостовой лежало два трупа. На меня никто не обращал внимания. Это мой околоток, самое сердце Вонища, и если кто-нибудь меня здесь видит, то делает вид, что не заметил.
Один человек лежал поверх другого, спина была черным черна от ожогов и кровоточила. Он явно был мёртв и мне незнаком. Я перевернул его на бок и склонился над Сэмом. По крайней мере, парень дышал, и я без лишнего миндальничания принялся хлестать его по щекам, пока тот не открыл глаза.
– Ну давай, Сэм, очнись, дружище.
Сэм осклабился.
– Башкой треснулся, начальник, – сказал он. – Смекаю, значит – бежать мне уже никак, вот я и шлёпнул гада-то этого да под ним и схоронился, только башкой треснулся, значит, об камни.
– Ну что ж, – ответил я. – Ты живой, хвала Госпоже, но нам сматываться надо.
