К лошадям эта «Жеребятня» отношения не имела. Это было любимое место Мамаши Адити во всём Эллинбурге: бордель, в котором трудились мальчики. Она и сама предпочитала ребят помоложе, кроме того, хватало и мужчин, которые разделяли её предпочтения, и заведение процветало. «Жеребятня» располагалась почти в самом конце Доковой дороги – там она привлекала заезжих моряков, которые за время плавания приохотились к смазливым юнгам. «Жеребятню» я задумал спалить дотла. С этим, однако, следовало быть поосторожнее. Тамошние мальчики никому ничего плохого не сделали, и при том, что мирное население всегда страдает во время войны, я не хотел бы видеть их муки. Как по мне, эти ребятки уже и так натерпелись всякого. Тут-то и начиналась вторая часть моего замысла, которой я не делился ни с кем.
Доковая дорога осталась позади, теперь бригада шла переулками. Видя, что на всём протяжении главной улицы полыхают пожары, Кишкорезы, поди, не станут спокойно на это смотреть, а вступать в открытый бой сейчас нам без надобности. Особенно всего с двумя взрослыми бойцами и мальчишкой. Колёса я знаю лучше, чем большинство жителей Вонища, и это было одной из крайне немногих заслуг моего отца. Когда я был ребёнком, он, как уже писалось, строил дом для Старого Курта – вот и меня, бывало, брал с собой. Уже и не припомню, сколько раз гоняли меня местные отморозки, так что пока я от них удирал, спасая свою жизнь, вызубрил все эти закоулки как свои пять пальцев. Надо сказать, такого рода воспоминания накрепко въедаются в память.
Анна, Борис и Билли шли за мной по узким проходам – все молчали, слышен был только рёв пожара, который тушили на главной улице. Я вёл отряд приблизительно вдоль Доковой дороги, извилисто петляя между цехами и доходными домами. Остановились мы только раз – я указал на заднюю стену сапожной лавки и велел Билли подпалить её с тыла. После этого мы поспешили дальше, пока наш переулок не упёрся в площадку позади «Жеребятни».
– Значит, так, – объявил я. – Вот оно. Вот любимое заведение нашей Мамаши Адити, и я желаю, чтобы оно сгорело дотла. Но не сразу, сперва надо кое-что провернуть. Там ребята внутри, нужно дать им выбраться на улицу.
– Что за ребята? – не понял Борис.
– Мальчики-шлюхи, – пояснил я. – Молоденькие. Слишком, чёрт побери, молоденькие для своего ремесла. Мы выведем их из здания.
– Только как? – спросила Анна.
Я оглядел стену «Жеребятни». У чёрного хода стоял один-единственный привратник – прислонился к стене и увлечённо ковырялся в носу. Если его убрать, мы сможем проникнуть внутрь, подняться по лестнице в номера, где трудятся пацанята, и вывести их, не привлекая постороннего внимания.
– Вот этого, у дверей, – сказал я Анне, – сможешь вынести?
Анна вскинула арбалет, примерилась, как полетит болт, жмурясь на летящий снег.
– Возможно, – сказала она. – Темно, а под таким углом ещё и хрен прицелишься. Ничего не обещаю.
Плохо. Если она промахнётся, привратник поднимет тревогу, и тогда всё пойдёт псу под хвост, это уж ясное дело. Я уже открыл было рот, но меня перебил Билли:
– Я могу, дядя Томас.
Я нахмурился:
– Его надо прикончить, Билли, понимаешь? Тихо, быстро, и чтобы не видел никто.
Парнишка кивнул:
– Я знаю. Он умрёт.
Мы переглянулись с Анной, но я знал: когда Билли говорит, что что-нибудь случится, так всегда и случается. Если он сказал, что сможет, то… придётся ему поверить.
– Ну так вперёд, – скомандовал я.
Билли прищурился и уставился на человека у дверей.
Стоял он от нас ярдах в тридцати, и, как сказала Анна Кровавая, угол зрения и правда такой, что хрен прицелишься, а тут ещё и темнота, и ветер, и снег. Я бы, конечно, не смог уложить его из арбалета, так что, если даже Анна засомневалась, это был и впрямь трудный выстрел.
У Билли не было арбалета. Он в нём не нуждался. Билли вдруг крепко сжал кулаки и издал резкое шипение, словно выпустил из лёгких зараз весь воздух. Привратник завалился вперёд, одной рукой отчаянно хватаясь за горло, а потом рухнул ничком на обледенелую мостовую. Разок он ещё брыкнулся, а потом замер. Я ждал, что он встанет, но привратник так и остался лежать. Его спину постепенно заносило снегом в свете единственного фонаря над дверью.
– Что ты сделал, Билли? – прошептал я.
– Сдавил ему лёгкие и отнял дыхание, – ответил Байстрюк. – Всё сразу. Больше оно ему не нужно, дядя Томас. Он умер.
– Да уж, – сказал я. – Вижу, что умер.
В темноте мы проскользнули ко входу в «Жеребятню». Снег повалил сильнее и уже почти полностью накрыл мёртвое тело. Я ослабил засов, приоткрыл дверь на дюйм и приник глазом к щёлке. Никого не видать, только голый деревянный пол и начало лестницы, ведущей наверх.
