– Судя по всему, если вдруг с археологией не сложится, то ты легко переключишься на естествознание.
– Да я пять минут назад прочитала об этом в Википедии, – улыбается Ифа.
– А они едят абрикосы? – спрашиваю я. – Там один остался, давленый.
Холли укоризненно смотрит на нас:
– А как же просьба не кормить диких зверей?
– Это же не шоколадка, ма.
– Раз уж им грозит вымирание, – добавляю я, – они просто обязаны употребить в пищу весь витамин C, какой только смогут раздобыть.
Швыряю абрикос поближе к квокке. Зверек подходит, нюхает, съедает угощение и смотрит на нас.
– Простите, сэр, я хочу еще, – произносит Ифа дрожащим голоском, как Оливер Твист. – Просто прелесть! Надо сфотографировать.
– Только не подходи слишком близко, солнышко, – предупреждает мать. – Это все-таки дикое животное.
– Хорошо. – Ифа, держа в руке телефон, спускается по склону.
– Какой воспитанный ребенок! – негромко говорю я Холли.
Она переводит взгляд на меня; в глазах читается содержательная, сложная жизнь. Если бы Холли Сайкс не писала обо всякой ангельской фигне для легковерных, недовольных собой дурех, мы бы с ней подружились. Конечно же, она знает и о моих дочерях, и о моем разводе: книги бывшего анфан-терибля британской словесности нынче плохо продаются, но откровения Зои под названием «Я выживу», опубликованные «Санди телеграф», явили миру весьма однобокую версию наших супружеских распрей. Мы с Холли смотрим, как Ифа кормит квокку, а блеклые холмы Роттнеста полнятся тонким жужжанием и свистящим гулом насекомых, неумолчным, как звон в ушах. В пыли пробегает ящерка и…
Ощущение, что за мной наблюдают, внезапно накатывает с новой силой. Мы здесь не одни. Тут много других. Рядом. Совсем близко.
Акация, сплетение кустов, валун размером с амбар… Никого.
– Вы их тоже чувствуете? – Холли Сайкс пристально смотрит на меня. – Здесь очень замкнутый мирок…
Если я скажу «да», придется согласиться с ее безумным неэмпирическим миром. Если я скажу «да», то не смогу отвергнуть кристаллотерапию, регрессионную психотерапию, Атлантиду, рэйки и гомеопатию. Но она права. Я действительно их чувствую. Здесь… И каким же синонимом вы замените выражение «здесь обитают призраки», господин литератор? В горле першит. Бутылка воды пуста.
Внизу синий прибой мерно бьется о скалы. Глухой мягкий звук ударов долетает до нас через секунду. В море играют волны повыше.
– Их привезли в кандалах, – говорит Холли Сайкс.
– Кого?
– Нюнгаров. Этот остров они называли Вэдьимап, то есть «место по ту сторону воды». – Холли шмыгает носом. – Нюнгары считают, что землей владеть невозможно. Как невозможно владеть временами года или просто временем. А дарами земли надо делиться.
Голос Холли Сайкс постепенно становится невыразительным, прерывистым, будто она не говорит, а переводит какой-то запутанный текст. Или прислушивается к какому-то голосу в гуле шумной толпы.
– Пришли джанга. Мы думали, это наши покойники вернулись. После смерти они забыли, как говорить по-человечески, и теперь говорили по-птичьи. Сначала их было немного. Они приплыли в лодках, огромных, как полые горы, как большие плавучие дома со множеством комнат. Потом лодок стало все больше и больше, и каждая исторгала толпы джанга. Они ставили ограды, размахивали картами, привезли овец, выкапывали руду. Они убивали наших зверей, а когда мы убивали их зверей, то джанга устраивали облавы и забирали наших женщин…
Все это можно счесть каким-то нелепым розыгрышем. Но она сидит в трех шагах от меня, на виске пульсирует жилка, и я не знаю, что и думать.
– Это сюжет книги, над которой вы работаете, Холли?
– Слишком поздно мы поняли, что джанга – не мертвые нюнгары, а Бел’человеки… – Голос Холли звучит невнятно, она комкает и пропускает слова. – Бел’человек сделал Вэдьимап тюрьмой для нюнгаров. Мы поджигаем кустарник, как всегда делали, Бел’человек везет нас на Вэдьимап. Мы деремся с Бел’человек, Бел’человек везет нас на Вэдьимап. Кандалы. Темница. Холодный карцер. Горячий карцер. Годы. Плети. Работа. Самое плохое – наши души не могут переплыть море. Когда тюремная лодка увозит нас из Фримантла, души отрываются от тела. Дурная шутка. Нюнгаров везут на Вэдьимап, и мы дохнем как мухи.
Теперь я с трудом понимаю одно слово из четырех. Зрачки Холли Сайкс сужаются в точки. С ней что-то не так.
– Холли?
Как оказать ей первую помощь? Она как будто ослепла. Она продолжает говорить, но из английских слов я разбираю только «священник», «ружье», «виселица» и «плыть». Я совершенно не знаю наречий австралийских аборигенов, а то, что натужно срывается с ее губ, не похоже ни на французский, ни на немецкий, ни на испанский, ни даже на латынь. Голова Холли Сайкс запрокидывается, бьет о стену маяка, и меня осеняет: эпилепсия. Торопливо подставляю ладонь, чтобы при очередной судороге голова не стукнула о стену, прижимаю Холли к груди, кричу:
– Ифа!
Она выступает из-за дерева, испуганная квокка бросается наутек, а я снова кричу:
– Ифа, у мамы судороги!
Через пару секунд Ифа Брубек берет лицо матери в ладони и резко произносит:
– Ма! Прекрати! Вернись! Ма?!
