Из горла Холли рвется глухое, хриплое гудение.
– Как долго у нее были такие глаза? – спрашивает Ифа.
– Секунд шестьдесят… Может, меньше. У нее что, эпилепсия?
– Ну, самое страшное позади. Нет, это не эпилепсия. Раз она перестала говорить, значит больше не слышит и… господи! Что это? Кровь?
У меня ладонь липкая от крови.
– Она ударилась о стену.
Ифа морщится, осматривает голову матери:
– Да, здоровенную шишку набила. А глаза уже почти в норме.
Зрачки Холли действительно увеличиваются до обычных размеров.
– Судя по всему, с ней такое и раньше бывало, – замечаю я.
– Пару раз, – уклончиво говорит Ифа. – Вы не читали книгу «Радиолюди»?
Ответить я не успеваю: Холли Сайкс моргает и смотрит на нас.
– Господи, оно опять, что ли?
Ифа взволнованно, с материнской заботой произносит:
– С возвращением, ма.
Холли бледна как полотно.
– А что у меня с головой?
– Криспин утверждает, что ты хотела пробить стену маяка.
Холли Сайкс морщится:
– Вы все слышали?
– Ну, сначала мне деваться было некуда. А потом… это был уже не английский язык. Послушайте, я в медицине не разбираюсь, но у вас может быть сотрясение мозга. По-моему, вам не стоит ехать на велосипеде по крутой извилистой дороге. У меня есть номер телефона пункта проката велосипедов. Давайте я позвоню им, пусть вызовут «скорую помощь» и медики вас заберут. Я очень и очень советую вам поступить именно так.
Холли смотрит на Ифу.
– Да, спасибо, – говорит Ифа и гладит мать по плечу.
Холли с усилием приподнимается:
– Даже не представляю, что вы обо всем этом думаете, Криспин!
Все это совершенно не важно. Я набираю номер, а какая-то птаха надрывается: «Чирик-чирик-чирик…»
Холли в сотый раз вздыхает:
– Господи, мне так стыдно!
Паром подходит к Фримантлу.
– Прошу вас, не смущайтесь. Ничего страшного не случилось.
– Но мне так неудобно, что из-за меня вам пришлось вернуться раньше времени.
– Этим паромом я как раз и собирался вернуться. А на Роттнесте лежит печать проклятия. Глаза б мои не глядели на все эти художественные салоны, торгующие сувенирами и поделками аборигенов. Как если бы немцы построили еврейский ресторан в Бухенвальде.
– Сразу видно писателя! – Ифа доедает мороженое.
– Литературное творчество – это патология, – говорю я. – Я и рад бы перестать, да не могу.
Урчащие двигатели парома смолкают. Пассажиры собирают вещи, снимают наушники и подзывают детей. Звонит телефон Холли.
– Приятельница, – говорит она, взглянув на экран. – Она нас встречает. Прошу прощения, я отвечу.
Пока она разговаривает по телефону, я проверяю свои сообщения. После фотографии со дня рождения Джуно – больше ни одного. Наше космополитическое супружество некогда было кладовой, полной чудес и диковинок, а вот космополитический развод – развлечение не для слабонервных. Сквозь забрызганное водой стекло смотрю, как ловко спрыгивают на причал молодые парни, крепят швартовы к окрашенным стальным столбикам.
– Подруга ждет нас у терминала. – Холли прячет телефон. – Если вы готовы вернуться в гостиницу, она с удовольствием подвезет и вас.
У меня нет ни сил, ни желания гулять по Перту.
– Да, с удовольствием.
Мы сходим на бетонный пирс, но ноги отказываются привыкать к
– Привет, – говорит она мне как старому знакомому.
– Ах, ну да, вы же встречались в Колумбии, – припоминает Холли.
– Возможно, я стерлась из памяти Криспина, – улыбается женщина.
– Что вы, Кармен Салват, – говорю я. – Здравствуйте. Как поживаете?
