Нет, любезный читатель, ничего хорошего в этом нет. Я цепенею в кресле. Лучше закрыть глаза. Не видеть ни Ричарда Чизмена, ни книг, ни заснеженного леса за окном. Выстрел в голову. Не самая мучительная смерть. В ушах звенят литавры, заглушают действия Ричарда Чизмена, я почти не слышу ни щелчка предохранителя, ни шагов. Как ни странно, дуло пистолета, наведенное мне в лоб, не касается кожи, но я его чувствую. БЕГИ! УМОЛЯЙ! СОПРОТИВЛЯЙСЯ! Но, как искалеченный пес, понимающий, что несет игла ветеринара, я не двигаюсь с места. И между прочим, контролирую и мочевой пузырь, и прямую кишку. И на том спасибо. Последние секунды. Последние мысли? Анаис, совсем еще маленькая, гордо дарит мне собственноручно сделанную книжку «Семейство кроликов идет на прогулку». Джуно рассказывает, как самый клевый мальчик в ее классе заявил, что она его не поймет, пока не прочитает книгу «Сушеные эмбрионы». Габриэль, который так быстро растет там, в Мадриде, пахнет молоком, мокрыми подгузниками и детской присыпкой. Жаль, что нам не суждено познакомиться поближе, хотя, возможно, он кое-что узнает обо мне из моих лучших книг. Холли, мой единственный друг… Мне не хочется ее расстраивать, но известие о моей смерти наверняка ее огорчит. Моя любимая строчка из «Людского клейма»: «Ничто не длится – и ничто не проходит. Не проходит именно потому, что не длится». Вот так замыкается круг: это не Ричард Чизмен стреляет в меня нет это палец Криспина Херши лежит на спусковом крючке тот самый палец который запихивает крошечный пакетик кокаина под подкладку чемодана в гостиничном номере давным-давно сейчас и я дрожу сейчас и сжимаюсь в комок сейчас и из глаз текут слезы сейчас прости прости и сейчас он сейчас я сейчас я сейчас он сейчас сейчас сейчас…
…и я один. И я жив, черт побери!
Открывай глаза! Давай, не бойся. Открывай.
Тот же кабинет. Тот, да не тот. Чизмена нет.
Он спускается по ступеням факультетской лестницы, повторяя путь Иниго Уилдерхоффа. Пересекает вестибюль, проходит в высокие стеклянные двери и, ступая по дорожке, покидает мое повествование… Кутается в пальто, а вьюжный вечер крадется меж деревьев, будто вьетконговец. Я внимательно разглядываю свою ладонь, любуюсь роботроникой плоти… Возьми кружку. Крепко ее сожми. Пусть тебя обожжет жар. Подними ее, поднеси к губам, сделай глоток. Чай из долин Даржилинга… Лиственная терпкость и солнечные танины обволакивают язык. Восхитись ковриком для компьютерной мыши с изображением Розеттского камня; серо-розовой красотой ногтя на большом пальце; тем, как легкие вбирают кислород… Встряхни коробочку с фруктовым «тик-таком», поймай драже в ладонь, закинь в рот; ощути синтетический вкус химической дряни, который сейчас великолепнее оды Китса «К осени». Никто так не раскрывает красоту повседневности, как тот, кто передумал тебя убивать. Подбираю всякую хрень, сброшенную со стола: стаканчик для ручек, пластмассовую ложку, флешку, коллекцию фигурок из конструктора «Лего». Мы с Джуно и Анаис обмениваемся такими шутливыми подарками. У меня уже пять фигурок: космонавт, хирург, Санта-Клаус, Минотавр… Черт, одного не хватает. Опускаюсь на колени, ищу пятую фигурку в путанице электропроводов, и тут дзынькает мой лэптоп.
Тьфу ты… мы с Холли договаривались связаться по Скайпу…
В динамиках звучит сильный чистый голос Ифы:
– Криспин?
– Привет, Ифа. Я хорошо тебя слышу, но почему-то не вижу.
– Эх ты, киберавтор! Нажми на зеленую иконку.
Никогда пойму, как обращаться с современной техникой. Ифа появляется на экране; она на кухне, в Рае.
– Привет. Рада тебя видеть. Как дела в Блайтвуде?
– Я тоже очень рад тебя видеть. У нас тут все понемногу разъезжаются на рождественские каникулы. – С опаской задаю следующий вопрос: – Как наш пациент?
– Не очень, если честно. Ее все время тошнит, и спит она неважно. Мигрень. Сейчас, правда, доктор ее усыпил… – Ифа морщится. – Ой, это я неудачно выразилась. В общем, она где-то час назад уснула. Все извинялась, что не сможет с тобой поболтать… – Ее окликает кто-то вне поля зрения камеры; Ифа напряженно сводит брови, кивает, что-то бормочет в ответ. – Криспин, тут доктор Фенби хочет со мной поговорить, так что, если не возражаешь, пообщайся с тетей Шерон.
– Конечно, Ифа, ступай! До скорого.
– Чао.
Ифа встает и вихрем пикселей исчезает с экрана; ее сменяет сестра Холли, Шерон. Она практичнее и приземленнее Холли – этакая Джейн Остин рядом с Эмили Бронте, хотя вслух я этого никогда не скажу, – но сегодня даже она выглядит совершенно изможденной.
– Привет, путешественник! Как дела?
Холли смертельно больна, а все интересуются, как дела у меня!
– Привет, Шерон. Все отлично. У нас тут метель, и… – И еще Ричард Чизмен заходил, хотел мне отомстить, потому что из-за меня провел четыре с половиной года сначала в колумбийской, а потом в британской тюрьме, но, к счастью, передумал меня убивать. – А кто такой этот доктор Фенби? Он специалист-консультант?
– Не он, а она. Из Канады. Однокурсница Тома, нашего врача в поликлинике. Психиатр.
– А зачем Холли психиатр?
