– Как-то у этого Д’Арнока все слишком просто, – заметила Уналак. Ее душа, рожденная в племени инуитов Северной Аляски, носит неизгладимый отпечаток Крайнего Севера, но нынешнее тело принадлежит тридцатипятилетней бостонской ирландке, рыжеволосой и белокожей, с таким количеством веснушек, что догадаться о ее подлинной этнической принадлежности невозможно. – Чересчур просто.
– Да, тут я с вами согласен, – сказал Осима, один из самых старых хорологов – как душой, родившейся в Японии XIII века, так и телом, появившимся на свет в 1940-х годах в Кении. Он одевается, по выражению Рохо, «как безработный джазовый ударник», в старый плащ и поношенный берет. Однако в психодуэлях Осима опасней любого из нас. – На предложении Д’Арнока яркими неоновыми буквами сияет слово «ловушка».
– Но Д’Арнок позволил Маринус просканировать свои мысли, – напомнил Аркадий. Ранее его душа обитала в хрупком теле азиата, а сейчас он светловолосый венгерский парень, мосластый, по-детски угловатый и прыщавый, а голос его то и дело дает петуха. – И потом, это его искреннее отвращение к себе, скорбь о бразильском мальчике… – Аркадий вопросительно посмотрел на меня. – Ты же обнаружила все это в его памяти? Ты уверена, что это искренние чувства?
– Да, – согласилась я, – но воспоминания могут быть имплантированы. Анахореты наверняка понимают, что мы просканируем перебежчика самым тщательным образом. Вполне возможно, что Д’Арнок вызвался сыграть роль отступника с Пути Мрака и Пфеннингер внушил ему искреннюю веру в фальшивое предательство…
– Чтобы заманить нас в Часовню, к расстрельной команде, – добавил Осима. – А там Пфеннингер сотрет у него угрызения совести и психоистребит хорологов. Отлично придумано. Чувствуется влияние Константен.
– Я против. – Л’Охкна обитает в дряблом теле бледного плешивого ольстерца лет тридцати пяти. Он самый молодой из хорологов; в 1960-е годы Си Ло отыскал его первую ипостась в какой-то коммуне в Нью-Мехико. Психовольтаж Л’Охкны пока довольно ограничен, но он является создателем Глубинного Интернета, известного как Нетернет, имеет десятки различных ников, и его разыскивают – правда, абсолютно безуспешно – все международные разведки и органы безопасности. – Один неверный шаг, и хорология погибнет. Это же элементарно.
– Однако же они рискуют многим, настроив одного из своих сильнейших психозотериков против анахоретов и Слепого Катара, – напомнила Уналак.
– Да, – согласился Осима. – Тем не менее они отдают себе отчет в своих действиях, подсовывая нам соблазнительную наживку и обещание невиданной награды. Но скажи, Маринус, что ты думаешь об этом заманчивом предложении?
– По-моему, это западня, но нам следует согласиться и за короткий промежуток времени до начала Второй Миссии придумать, как заманить в западню самих анахоретов. Эту войну не выиграть грубой силой. Да, ежегодно мы спасаем нескольких, однако Оскара Гомеса выманили из тщательно охраняемой лечебницы, которую возглавляет один из моих учеников. С помощью социальных сетей анахореты вычисляют людей с активными чакрами, прежде чем мы успеваем их деактивировать. Хорология постепенно изживает себя. Нас слишком мало. Наши связи распадаются.
Аркадий прервал мрачное молчание:
– Если ты так считаешь, то и наши враги наверняка думают примерно так же. Пфеннингер понимает, что рано или поздно измотает нас до смерти, ему незачем подпускать нас к Слепому Катару.
– Им движет его главный порок: тщеславие. Пфеннингер намерен уничтожить хорологов одним-единственным ударом, беспощадным и победоносным, а потому, зная о нашем отчаянном положении, хочет заманить нас в ловушку. Но с другой стороны, это позволит нам на кратчайший промежуток времени попасть в Часовню. Другой такой возможности не представится.
– И что мы успеем за этот кратчайший промежуток времени? – возразил Л’Охкна. – Разве что погибнуть – и телом, и душой.
– На этот вопрос у меня пока нет ответа, – призналась я. – Но я получила весточку от той, кому, возможно, ответ известен. Я не решалась говорить об этом вне этих стен, но теперь, когда мы все собрались здесь, в доме сто девятнадцать «А», послушайте нашего старого друга…
Я вытащила древний «уокмен» и вставила в него кассету BASF.
Пальцы Венди Хэнгер барабанят по рулю, пока мы пережидаем у перекрестка поток машин на четырехполосной трассе. Обручального кольца на пальце нет. На светофоре загорается зеленый, но Венди его не замечает, пока водитель грузовика за нами не жмет на клаксон. Венди вздрагивает, бормочет: «О господи… „Шевроле“, зажигание!» Мы трогаемся с места, проезжаем мимо универмага хозяйственных товаров «Хоум-Депо» и покидаем Покипси.
– Далеко до Блайтвуда? – спрашиваю я.
– Минут тридцать-сорок. – Венди Хэнгер сует в рот пластинку никотиновой жвачки; грудино-ключично-сосцевидные мышцы на шее напрягаются при каждом движении челюстей.
Дорога вьется между деревьями. Почки на ветвях набухшие, вот-вот раскроются. Дорожный указатель гласит: «РЕД-ХУК – 7 МИЛЬ». Обгоняем пару велосипедистов, и Венди Хэнгер наконец набирается смелости:
– Доктор Фенби, а можно спросить…
– Спрашивайте.
