– Послушайте, мой помощник оплатил все карточкой, но вот… – Я протягиваю ей двадцатидолларовую купюру. – Возьмите, купите бутылку хорошего вина, отметите рождение внучки.
Она смущенно отнекивается, но я настаиваю.
– Спасибо вам огромное, Айрис. Мы с мужем выпьем за ваше здоровье. А обратно как возвращаться будете?
– Знакомый отвезет меня в Нью-Йорк.
– Ну, тогда успехов вам и всего хорошего. Денек-то какой чудесный, наслаждайтесь солнышком, а то потом тучи обещают.
Она машет мне рукой и уезжает. Осима с характерными тягучими интонациями мысленно обращается ко мне:
Оглядываюсь, но на ухоженных лужайках вижу только студентов с папками и портфелями. Четверо тащат фортепиано.
Парадная дверь ректорского особняка распахивается, на крыльце возникает худенькая фигурка в длинной, до колен, балахонистой куртке с капюшоном; руки засунуты в карманы – Осима.
Нас с ним разделяют несколько ярдов.
Иду по тропе.
Осима захлопывает за собой дверь и уходит прочь.
Под ногами хрустит и чавкает палая листва, а над головой новые листочки выползают, разворачиваясь, из набухших почек, а лес, как блютус, полнится птичьим щебетом. У ствола толщиной с бронтозавровую ногу виднеется могильная плита. Чуть поодаль замечаю еще одну и еще, все увиты плющом. Блайтвудское кладбище – это не систематизированная матрица мертвых, а лесная чаща, где могилы под деревьями питают корни сосен, кедров, тисов и кленов. Видение Эстер было точным: «Могилы среди деревьев». Огибаю густые заросли остролиста, вижу Холли Сайкс и думаю: «Ну конечно». Я не видела ее с тех пор, как четыре года назад приезжала к ней в Рай. Сейчас она в ремиссии, но выглядит очень изможденной, исхудавшей и нервной. На голове красно-зелено-золотой тюрбан цветов ямайского флага. Я тяжело ступаю, предупреждая ее о своем приближении, и Холли поспешно надевает солнечные очки, скрывающие лицо.
– Доброе утро, – здороваюсь я.
– Доброе утро, – ровно произносит она.
– Простите за беспокойство. Я ищу могилу Криспина Херши.
– Вот. – Холли указывает на белую мраморную плиту.
КРИСПИН ХЕРШИ
ПИСАТЕЛЬ
1966–2020
– Коротко и без прикрас, – говорю я. – И никаких клише.
– Да, он не был поклонником цветистой прозы.
– Какое мирное, воистину эмерсоновское место упокоения, – говорю я. – В его книгах всегда звучали урбанистические мотивы, и воображение было очень светским, а вот душа – буколической. Невольно вспоминается Тревор Апворд из «Эхо должно умереть», обретающий покой в лесбийской коммуне на острове Мак.
Холли разглядывает меня сквозь темные стекла очков: в последний раз она видела меня через дымку медикаментозного тумана, так что вряд ли сейчас вспомнит, но я не расслабляюсь.
– А вы – коллега Криспина по колледжу? – спрашивает Холли.
– Нет, нет, я работаю совсем в другой области. Хотя я его поклонница. Я много раз читала и перечитывала «Сушеные эмбрионы».
– Он всегда подозревал, что книга его переживет.
– Достигнуть бессмертия легче, чем держать под контролем требования, которые оно предъявляет.
К могиле Херши, на пенек в грибных оборках, слетает голубая сойка, хрипло, издевательски хохочет, а потом издает прерывистую руладу.
– У меня на родине таких птиц нет, – говорит Холли.
– Голубая сойка,
Холли снимает темные очки:
– Вы лингвист?
– В некотором роде. Я психиатр, у меня здесь встреча. А вы?
– А я пришла помянуть. – Холли наклоняется, поднимает с могильной плиты дубовый листок и кладет его в сумку. – Ну что ж, приятно было с вами побеседовать. Удачи вам.
Голубая сойка прошивает полосы яркого света и мшисто-зеленого сумрака. Холли уходит прочь.
– Хорошо-то оно хорошо, но скоро все станет куда сложнее, – говорю я.
Холли, ошеломленная моим странным заявлением, останавливается.
Кашлянув, я продолжаю:
– Мисс Сайкс, нам нужно поговорить.
Лицо ее мрачнеет, будто опустились ставни, в голосе звучит простонародный грейвзендский выговор:
