– Только не думайте, что у меня крыша поехала…
– Вам повезло, мисс Хэнгер. Я – психиатр.
– Вам ни о чем не говорит имя Маринус?
Вот этого я уж никак не могла предвидеть. Мы не скрываем наших истинных имен, но особо их не афишируем.
– А почему вы спрашиваете?
Венди Хэнгер прерывисто вздыхает:
– Не знаю, откуда я это имя знаю, но я его знаю. Послушайте, мне… я… простите, я остановлю машину.
Сразу за поворотом – придорожная площадка с деревянной скамьей и видом на лесистые склоны долины Гудзона. Венди Хэнгер направляет «шевроле» туда. Лоб в испарине, глаза широко распахнуты. Дельфинчик с освежителем воздуха раскачивается, описывая сужающиеся круги.
– Вы знакомы с Маринусом… или Маринус… это вы?
Мимо проезжают велосипедисты, которых мы недавно обогнали.
– Да, некоторые знают меня под этим именем, – говорю я.
Ее лицо дрожит. Щеки в шрамах подросткового акне.
– Ни фига себе! – Она мотает головой. – Да вас же тогда, наверное, еще и на свете не было. Господи, сигаретку бы сейчас!
– Не вымещайте стресс на ваших бронхах, мисс Хэнгер. Лучше пожуйте жвачку. Итак, я жду ваших объяснений.
– А это не… – Она морщит лоб. – Это не розыгрыш?
– Был бы розыгрыш, я бы знала, что происходит.
На лице Венди Хэнгер подозрительность борется с тревогой и недоверием, но ни одному из этих чувств не удается взять верх.
– Ладно, доктор. Тут дело такое… В молодости, это еще в Милуоки было, мне совсем крышу сорвало. Семейные разборки, развод… я подсела на всякие лекарственные препараты. Сводная сестра вышвырнула меня из дома, и дошло до того, что мамаши с детьми переходили на другую сторону улицы, лишь бы со мной не встречаться. Я была… – Она кривит лицо. Старые воспоминания все еще жалят.
– Вы были наркоманкой, – невозмутимо говорю я. – Но вы выжили.
Венди Хэнгер нервно работает челюстями:
– Ну да. Однако в восемьдесят третьем, под Новый год… все так красиво, в огоньках, только мне было плевать. Я опустилась на самое дно, дальше некуда. Залезла в дом сводной сестры, отыскала ее снотворное и проглотила все таблетки в гребаном пузырьке, да еще и пинту виски в себя влила, «Джим Бим». Когда я отключилась, по телевизору шел фильм… этот, «Ад в поднебесье»… Знаете, наверное? – Мимо нас с рыком проносится спортивный автомобиль, и Венди Хэнгер вздрагивает всем телом. – Короче, очнулась в больнице, из живота и из горла трубки торчат. Оказывается, сосед моей сводной сестры увидел, что телевизор включен, зашел проверить, в чем дело, нашел меня. Ну и вызвал «скорую». Считается, что снотворное действует безболезненно, но это неправда. У меня так живот болел, ужас! Я засыпала, просыпалась и снова засыпала. Потом очнулась, почему-то в гериатрическом отделении, и чуть не спятила. Решила, что пробыла в коме лет сорок и стала древней старухой. – Венди Хэнгер горько усмехается. – А у моей койки сидела какая-то женщина. Я не поняла, кто она: медсестра, пациентка или волонтер. Она взяла меня за руку и спросила: «Почему вы здесь, мисс Хэнгер?» Ну вот я прямо слышу ее голос: «Почему ты здесь, Венди?» Она так забавно говорила, вроде как с акцентом, только непонятно каким… не негритянка, но и не белая. Она была… ну, как такой строгий ангел, только не ругала и не осуждала за глупые поступки и за дурацкую жизнь. А я… в общем, я ей все-все о себе рассказала… – Венди Хэнгер долго разглядывает свои руки. – Я никогда и никому такого не рассказывала. А потом вдруг раз – и полночь. А женщина улыбнулась и говорит: «Ну, теперь все худшее позади, Венди. С Новым годом!» И… и я разрыдалась, сама не знаю почему.
– Она сказала, как ее зовут?
В глазах Венди горит вызов.
– Ее звали Эстер Литтл?
Венди Хэнгер с облегчением вздыхает:
– Вот, она ведь сказала, что вы будете знать. Так и сказала. Но ведь в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом… вы тогда были совсем маленькой. Как же это… О господи…
– А Эстер Литтл не просила вас что-нибудь мне передать?
– Да, да, доктор! Она попросила меня – бездомную отчаявшуюся наркоманку, с которой была знакома всего пару часов, – передать некое послание своему коллеге Маринусу. Я… я еще спросила: «А Маринус – это имя, фамилия или прозвище?» А Эстер Литтл сказала: «Маринус – это Маринус» – и велела мне передать вам… велела передать вам…
– Я слушаю, Венди. Продолжайте.
– Три в день звезды Риги.
Все вокруг смолкает.
– Три в день звезды Риги?
– Да. Вот так, слово в слово. И все.
Венди всматривается мне в лицо.
Звезда Риги. Я знаю, что мне знакомо это словосочетание, но не могу вспомнить откуда. Ладно, наберусь терпения…
– На больничной койке в Милуоки слово «Рига» для меня ничего не значило. – Венди Хэнгер все жует комок жвачки, наверняка уже совсем безвкусной. – И я попросила ее повторить слово по буквам: Р-И-Г-А. А потом спросила, где искать этого Маринуса, чтобы передать сообщение, но Эстер сказала, мол, покамест рано, время еще не пришло. И я спросила, когда же это время придет. А она ответила… – Венди Хэнгер судорожно сглатывает, умолкает; на шее мелко подрагивает сонная артерия. – Она ответила: в тот день, когда ты станешь бабушкой!
Типичная Эстер Литтл.
