Только московский петрограф С. В. Разин, человек сдержанный и воспитанный, не принимал участия в общих беседах. Взяв некоторый вес, он укрывался в тени и там упорно, даже если падал со скамьи, изучал японский язык. Одновременно он бросал курить, то есть каждые два часа откладывал в сторону толстый японский самоучитель, глотал болгарскую пилюлю «Табекс» и знающе пояснял:
«Видите, я беру сигарету?»
И брал сигарету.
«Видите, я глубоко затягиваюсь?»
И глубоко затягивался.
«Видите, мне становится плохо?»
И ему становилось плохо.
«А все почему? – наконец улыбался он, утирая платком мокрые московские губы. – А все потому, что болгарские пилюли „Табекс“ возбуждают ганглии вегетативной нервной системы, стимулируют дыхание, причем рефлекторно, и вызывают мощное отделение адреналина из модулярной части надпочечников».
И решительно произносил: «Ка-га-ку…»
Японский язык привлекал С. В. Разина своей загадочностью.
Например, звучное короткое слово «кагаку» постоянно ставило его в тупик.
На взгляд московского петрографа, слово это имело слишком много значений. В различных контекстах оно могло переводиться и как «химия», и как «биология», и как «физика», и вообще как просто «наука». Такое разнообразие Разина нервировало.
Подсмеиваясь над наивным петрографом, нежно курлыкали в близлежащем болотце островные жабы. Солнце пекло сладко, влажный, полный зловония воздух нежно размывал очертания дальних предметов. Задыхаясь от безмерной свободы, мои друзья, как могли, успокаивали Роберта Ивановича: «Ногу сломаешь, не спеши. Не рви голос, все равно, кроме медведя, никто не придет. И в ипритку писать не смей, лечиться потом выйдет дороже. А увидишь на отливе неизвестное науке животное, тоже шума не устраивай, местные жители этого не любят. И к бабам не приставай, а то приплод у местных семей в основном от приезжих ученых…»
И было утро.
Юлик Тасеев встал.
Он вздыхал, он ничего не помнил.
Он никак не мог понять источника гнусных лежалых запахов и даже украдкой заглянул в свои трусы. Шуршащий звук рекламных листков, которыми он был обклеен с грязных ног до немытой головы, тревожил его меньше.
Мы тоже лениво поднимались, позевывали.
– Вас на катафалке привезли, – нерешительно напомнил Юлику Роберт Иванович.
– Значит, кто-то умер…
Пораженный Жук замолчал.
А Юлик неуверенно подошел к окну.
Он был похож на большое печальное дерево, теряющее листву, и с его пятки, как с матрицы, спечатывалось на влажный пол короткое слово «килЮ». Буква Ю немного расплылась, – может, Гусев плохо слюнил химический карандаш? Но у окна Юлик всмотрелся в откинутую стеклянную створку:
– Венька, у тебя что, монография выходит?
– Ага, – добродушно ответил Жданов.
И тогда Юлик закричал. И нам пришлось его успокаивать.
Отмокнув в горячем источнике, парящем недалеко от аэродрома, Юлик решительно приказал коллегам собраться. Серега Гусев с надеждой посмотрел на меня, но вмешиваться в их дела я не стал, в конце концов, начальником отряда был Юлик.
Зато, проводив геологов в поселок (там как раз пришвартовался попутный сейнер), я, не торопясь, сварил себе кофе и, принюхиваясь к тяжелым Юлиным следовым запахам, выложил на стол заветную тетрадь.
«Серп Иванович Сказкин – бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера „Азов“, бывший матрос портового буксира типа „жук“, кладовщик магазина № 13 (того, что в деревне Бубенчиково), плотник „Горремстроя“ (Южно-Сахалинск), конюх леспромхоза „Анива“, ночной вахтер крупного комплексного научно-исследовательского института (Новоалександровск) – бывший, бывший, бывший, наконец, бывший интеллигент (в третьем колене), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами…»
Вот оно – вдохновение.
Вулкан Тятя высотой 1819,2 м находится в 5,5 мили от мыса Крупноярова. Склоны вулкана занимают всю северо-восточную часть острова Кунашир. Вулкан представляет собой усеченный конус, на вершине которого стоит второй конус, меньших размеров и почти правильных очертаний. Склоны верхнего конуса совершенно лишены растительности, состоят они из обрывистых утесов и осыпей разрушившейся лавы и вулканического пепла темного цвета. Вулкан хорошо виден со всех направлений, а в пасмурную погоду приметен лучше, чем вулкан Докучаева. Обычно при южных ветрах видна северная сторона вулкана, а при северных – южная; при западных ветрах виден весь вулкан, а при восточных – совсем не виден. Замечено, что если после сентября при северо-западных ветрах южная сторона вулкана Тятя заволакивается тучами, это является предвестником шторма…
Это будут не просто записи, думал я.
Это будут свидетельства беспристрастного очевидца.
Кому-кому, а мне есть о чем рассказать. Я знаю Курилы. Я обошел многие острова, поднимался на многие вулканы, знаю, как шумит накат на Онекотане и как отдаются удары волн в скалах Шумшу…
– Эй, слышь, начальник…
Прямо с порога Сказкин запричитал:
