Бежать с ранчо корове некуда. За мысом Край Света, утверждал он, до самого Сан-Франциско нет в океане ни одного островка. А на океанский берег он Капу пускать не будет, потому что там всякое. Достали меня эти курильские сказки, сказал он. Он здорово подружится с Капой. Они будут не корова и ее хозяин, они будут настоящие друзья – в счастье, в горе, в землетрясении.
Капа молчала и принюхивалась к всходам редьки.
«Повернитесь, Капитолина», – гордо попросил Вова, и корова неохотно повернулась.
«Вот так… – гордо бормотал Вова, пристраиваясь с новеньким подойником между расставленных Капитолининых ног. – Вот так… ничего, ничего, мы тебя раздоим… Тебе это еще понравится… На отлив не буду тебя пускать, уберегу от испуга… Ну, давай, давай! Где твое молоко?»
Вместо ответа Капа ударила Вову копытом.
– Она доилась когда-нибудь? – ошеломленно спросил Вова.
– Тебя вот потаскай в сетке над пирсом, тоже небось молоко пропадет.
В тесной Вовиной квартирке, ухоженной и тихой, на стеллаже, построенном из алюминиевых трубок, стояло полное собрание сочинений графа Л. Н. Толстого. Твердые кресла из мощных корней сосны, японский приемник на деревянной подставке. Вечером на огонек заглянула Уля Серебряная, в прошлом манекенщица, а нынче разделочница в рыбном цеху. Чудесные глаза, длинные ноги, грубые, разъеденные солью руки. Ввалился Витька Некляев, в прошлом известный актер, ныне калькулятор пищторга. Он принес три бутыли местного квасу. Последним явился Сапожников. Имя не помню, но была у Сапожникова круглая голова. Он не представился, просто сел к столу, украшенному красной рыбой во многих вариантах, ну и селедка, конечно, смотрела на нас из банки. Сапожников строго щурился, а Вова все убегал и убегал куда-то с таинственным видом. Карманы его были отягощены горбушками хлеба, пакетами с солью. «Ну, не дает, падла! – жаловался он. – Ну, не дает, хоть на колени падай!»
Уля Серебряная не знала, о чем говорит Вова, и краснела.
В конце концов Вова напился. В конце концов Уля ушла. Ушел и Сапожников. Уснул и Некляев. Даже Вова уснул – на полке универсального стеллажа, спихнув на пол полное собрание сочинений графа Л. Н. Толстого.
Я сел у окна.
Мир дышал покоем.
Сердце сжималось от шума наката.
Сапожников клятвенно обещал отправить меня на Кунашир в ближайшие двое суток, поэтому я не волновался. Я Сапожникову сразу поверил. Поэтому не сильно удивился появлению здоровенного увальня в кедах, шортах и полосатой майке.
Правда, один глаз гостя косил.
– Спит?
– Еще как!
Увалень со вздохом отвел глаза от Вовы.
Я стоял у стола, и он зачем-то дважды обошел меня, как Луна обходит Землю.
При этом он внимательно изучал мои руки, мои плечи. Ноги особенно заинтересовали его. Он даже попытался пальцами помять икры, потянулся к ним жадно, но я его руку оттолкнул.
– Деньги нужны?
– О чем это вы? – удивился я.
– Ну, подчистить… Подрезать… Всякое…
Я решил, что вся эта Камасутра так же далека от жизни, как загадочные твари, будто бы время от времени появляющиеся на отливе острова. Но увалень увлекся, глаз его косил все сильней. Оказывается, футбольная команда, в которой играл Вова (речь шла о футболе), проиграла подряд двадцать седьмую встречу. Даже школьной женской команде футбольная команда проиграла со счетом 2:12.
Кстати, оба гола забили себе девчонки.
– Пятнадцатый, – протянул руку увалень.
Я удивился:
– Почему пятнадцатый?
– Фамилия у меня такая.
Ответить ему я не успел. На низком порожке возник еще один человек.
Этот определенно был татарин. И точно, незваный.
– Неужели Шестнадцатый? – еще больше удивился я.
– Нет-нет, я Насибулин, – энергично возразил татарин. И впился в меня странным горящим взглядом. – Это ты привез корову?
– А тебе-то что до моей коровы?
– Она грядки мои ощипала.
– Ну, – неохотно согласился я. – Ну, привез…
К счастью, наконец Вова проснулся.
– Выиграли? – спросил он, увидев Насибулина.
– Не совсем… Мы выиграли бы, но нам хряк помешал. Сам знаешь его характер. Снова на волю вырвался.
– Ну, так шлепни его, заразу.
– Затем и пришел.
– Патроны в столе, бери.
Странный, тревожащий вели они разговор.
– Налево скала, – нехотя объяснял Вова. – Направо тоже скала.
Ничто Вову не радовало. И Насибулин пыхтел рядом, как альпинист.
– Видишь, на скале выбито «Уля»? Это в честь Серебряной. А направо – скульптура Ефима Щукина.
