Длинные лучики, как плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах.
Глотая горячий чай, пропитанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол. Полевой сезон катился к концу.
– Собаки ушли, – бухтел рядом Агафон. – А куда ушли?
– Не бери в голову, – возражал Сказкин. – Такое бывает. У нас с балкера «Азов» медведь ушел. Мы его танцевать научили, он с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Вот чего ему было надо? Ну скажи. Записан в экипаж. Ходи по океанам, наблюдай мир. Так нет, на траверзе острова Ионы его как корова слизнула.
«Вот и я говорю, собаки ушли».
«Может, Агафон, ты их плохо кормил?»
«Я что, дурак, чтобы на острове собак кормить?»
Так мы вели вечерние беседы на островах, жалостливо поминали собак, сочувствовали белой корове, а я следил за лучиками звезды, купающейся в заливе.
«Хорошо бы увидеть судно. Любое судно. И пусть бы оно шло на Сахалин».
Пять ящиков с образцами – не шутка. Их в институт надо доставить. Сваренные пемзовые туфы… вулканический песок… зазубренные, как ножи, осколки обсидиана… тяжкий базальт, как окаменевшая простокваша… Я гордился: у меня теперь есть что показать шефу. Ведь это он утверждал, что пемзовые толщи южного Итурупа не имеют никакого отношения к кальдере Львиная Пасть, зубчатый гребень которой загораживал нам полнеба. А теперь я знал, чем утереть нос шефу. Пемзы южного Итурупа выплюнула когда-то именно Львиная Пасть, а не полуразрушенный Берутарубе, распластанный на дальнем юге острова.
У ног Агафона привычно, как маяк-бипер, икал транзисторный приемник «Селга».
Вдруг дуло с гор, несло запах горелой каменной крошки. За гребнем кальдеры Львиная Пасть грохотали невидимые камнепады и огненные дорожки прихотливо ветвились в ночи. Хотелось домой. В любимое кресло. Полный августовского томления, уходил я к подножию вулкана Атсонупури и подолгу один бродил по диким улочкам давным-давно брошенного поселка. Как костлявые иероглифы, торчали вверх сломанные балки, ягоды крыжовника напоминали выродившиеся арбузы. Темно и душно томился можжевельник, синели ели Глена, пузырилась аралия. А с высокого перешейка просматривался вдали призрачный абрис горы Голубка, как седыми прядями, обвешанный водопадами. И в этот мир, полный гармонии и спокойствия, опять однажды ворвался Сказкин. «Привет, организмы, – орал он. – Рыба!»
Залив Львиная Пасть вдается в северо-западный берег острова Итуруп между полуостровом Клык и полуостровом Челюсть. Входные мысы залива высокие, скалистые, окаймленные надводными и подводными скалами. На 3 кбт от мыса Кабара простирается частично осыхающий риф. В залив ведут два входа, разделенные островком Камень-Лев. В юго-западном входе, пролегающем между мысом Клык и островком Камень-Лев, опасностей не обнаружено, глубины в его средней части колеблются от 46,5 до 100 м. Северо-восточный вход, пролегающий между островком Камень-Лев и мысом Кабара, загроможден скалами, и пользоваться им не рекомендуется.
В свободное время я расстилал на столе истершиеся на сгибах рабочие топографические карты (с обрезанными легендами), по углам придавливал кусками базальта и подолгу сравнивал линии берегов с тем, что запомнил во время долгих маршрутов.
Мыс Рока.
На карте всего лишь крошечный язычок.
А в памяти белые пемзовые обрывы и темный бесконечный ливень, державший нас в палатке почти неделю. Ливень не прекращался ни на секунду, он шел днем и ночью. Плавник на берегу пропитался влагой, Серп Иванович не выдерживал, таскал с берега куски выброшенного морем рубероида; на вонючих обрывках этого горючего материала мы кипятили чай.
Мыс Рикорда.
На карте всего лишь штрихи.
А в памяти двугорбый вулкан Берутарубе, а еще – деревянный полузатопленный кавасаки, на палубе которого мы провели душную ночь. Палуба наклонена к океану, спальные мешки сползали к невысокому бортику, зато обдувало ветерком, к тому же дерево никогда не бывает мертвым.
