Но юный Сказкин не смеялся. Он испытал озарение. Эти русалки! Этот огонь! Эта вырвавшаяся на свободу вода с ее обитателями! Неужели в океане так страшно? Но решение было принято. Пусть горят огромные корабли, пусть дрейфуют в глухом тумане исполинские танкеры, пусть в ночи на волне защекочивают матросов ужасные русалки, он, Серп Иванович Сказкин, выбирает море!
Через пару лет Серп ушел в первую свою кругосветку.
– Рыба! Большая рыба! – орал Сказкин. – У меня, мой Агафон, глаза как перископы! Я в любом бассейне отыщу корчму! Я эту рыбу, мой Агафон, вот как тебя видел! В полукабельтове! Три горба, шея, как гармошка…
– А фонтанчики, мой Серп?
– Какие еще фонтанчики?» – свирепел Серп.
– Ну, фонтанчики… Перед самым первым горбом…
– Какие фонтанчики? Не было там никаких фонтанчиков!
– Вот видишь, мой Серп, – убеждал островной сирота. – Это все видения. Это тебя, мой Серп, до сих пор болезнь гложет…
– А корову, мой Агафон, тоже болезнь слопала?
Над темной громадой вулкана Атсонупури зависал серебряный хвост Большой Медведицы, почти перевернутой вращением Земли. В надменном молчании, в дымке, в курчавящихся волнах мнилось что-то надмирное. Вдали, где туман почти касался низкой воды, что-то тяжело плескалось. Косатка? Дельфин? При желании любой скользнувший в бухте плавник можно принять за горбы большой рыбы…
– Завтра, – сказал я Серпу, – заглянем с тобой в Львиную Пасть!
– Ты что, начальник? – удивился Сказкин. – Где ты тут найдешь льва?
Я ткнул пальцем в зазубренный гребень кальдеры:
– Видишь? Сюда и заглянем.
А завистливый Агафон вздохнул:
– Пруха тебе пошла, мой Серп. Я, считай, полжизни провел под этой горой, а вот умру, так и не узнав, что там за ее гребнем.
Сказкин в пруху не верил. Твердый характер ему мешал.
Будь у него характер помягче, до сих пор ходил бы по всем океанам мира.
Но однажды случилось так. После очередного почти двухлетнего отсутствия явился Серп Иванович в родную деревню. «Вот, причаливаю! – заявил жене. – Буду дома счастливо жить. Навсегда, значит, к тебе швартуюсь». Но Елена Ивановна Глушкова, уже бывшая Сказкина, так ответствовала: «Да нет уж, Серп, ты давай плыви дальше, а я уж пришвартовалась». И добила Серпа: «К местному участковому».
Участкового, носившего ту самую фамилию Глушков, Серп Иванович трогать не стал, но пуховики и перины, вывезенные из Канады, самолично распылил мощным бельгийским пылесосом, а сам пылесос порубил тяжелым малайским топориком. Не важно, что визу Серпу Ивановичу закрыли.
Свободу узникам Гименея!
Гигантские, в рост человека, душные лопухи. Белесое от жары небо.
На текущих шлаковых откосах мы еще могли утирать лбы, но в стланике лишились и этого некрупного преимущества – стланик, как капкан, цепко захватывал то одну, то другую ногу.
– Ничего, – подбадривал я Сказкина. – Скоро выйдем на голый каменный склон, а потом двинем по берегу. Там убитый песок, там ходить легче. Пару часов туда, пару обратно. К пяти вернемся.
– Да ну, к пяти! – не верил Сказкин.
– Тушенку взял? – отвлекал я Сказкина от мрачных мыслей.
– Зачем, начальник? Сам говоришь, к пяти вернемся.
– А фал капроновый?
– Да зачем…
Сказкин осекся на полуслове.
Прямо перед нами, вверх по растрескавшимся, грозящим в любой момент обрушиться каменным глыбам, в диком испуге промчался, косолапя, странно дыша, задыхаясь, как бы даже вскрикивая, медведь-муравьятник. Перед тем как исчезнуть в зарослях бамбуков, он на мгновение приостановился и перепуганно мигнул сразу обоими глазами.
– Чего это с ним?
– А ты сам посмотри, начальник!
Я обернулся и внизу, под обрывом, на котором мы стояли, на сырой гальке, грязной от пены, на взрытом недавней борьбой берегу увидел останки порванного на куски сивуча. Судя по белесым шрамам, украшавшим когда-то шкуру зверя, это был не какой-то сосунок, это был нормальный, видавший виды секач, с которым, как с коровой Агафона, не стал бы связываться никакой медведь-муравьятник.
– Начальник… – почему-то шепотом позвал Сказкин.
Я бросил рюкзак на камни и сделал шаг к обрыву.
– Начальник, остановись…
– Это еще почему?
– Ты же видишь…
Я наклонился над обрывом.
Грязная галька, а дальше обрывистая глубина.
Мутноватые отблески, водоросли, посеребренные пузырьками воздуха.
– Начальник… – шепотом умолял Сказкин. – Отступи от обрыва… Я же сам вчера рыбу видел… Большую… – показал он, разведя руки.
Взгляд его отдавал легким безумием, и от этого его шепота, от смутных кружащих голову бездн, от странных отблесков в водной бездне пробежал по моей спине холодок.
Но – никого в глубине, пусто.
Вверх не вниз, сердце не выскочит.
Отдышались мы уже на плече кальдеры.
Ловили запаленными ртами воздух, старались не глядеть друг на друга.
