Умножая знания, умножаешь печали. Я замерз. Меня трясло. Мне хотелось к Агафону. Мне хотелось сесть с ним за стол. Мне хотелось… достать Сказкина! И еще как достать! Мне хотелось дать ему почувствовать, что пережил я. Ведь в тот момент, когда Краббен, туго оплетенный пенными струями холодной воды, восстал из смутных глубин, я уже изо всех сил мчался по узкой полоске каменистого пляжа!
А Краббен не торопился.
Краббен оказался неглуп и расчетлив.
Он очень точно (позже об этом рассказал мне Серп Иванович) определил то место, в котором я должен был оказаться минут через пять, и двигался, собственно, не за мной, а именно к этому, заранее вычисленному им месту.
Пещера, выручившая меня, бурно разочаровала Краббена.
Я вполз в пещеру, затаился и выглянул из нее только через час.
Смеркалось. Краббен и Сказкин исчезли. Вспыхивали в потревоженной глубине фосфоресцирующие медузы. Вода была так прозрачна, что медузы казались звездами, медленно дрейфующими в пространстве. Там же, в прозрачной смутной неопределенности, раскачивалась бледная луна. Как костер, подумал я, имея в виду то, что настоящий костер должен был бы пылать сейчас на гребне кальдеры. Спасительный, ободряющий костер.
Но Сказкин сбежал.
Сказкин бросил попавшего в беду человека!
Кальдера Львиная Пасть простиралась так широко, что лунного света на все пространство не хватало. Я видел лишь часть заваленного камнями берега и теряющиеся в полумраке черные базальтовые стены. Краббен (я чувствовал) таился где-то неподалеку. Оставалось повторять: «Сказкин, Сказкин…» Окажись фал подлиннее, я сидел бы сейчас за столом и писал отчет об увиденном.
Великий Морской Змей – это ли не открытие?!
«Эх, Сказкин, Сказкин…» – с горечью повторял я.
Сказкину я мог простить хвастовство, мелкие хищения, его вранье, его откровенное неверие в прогресс и науку, его великодержавность и гегемонизм по отношению к сироте Агафону Мальцеву, но трусость простить не мог. Прыгать, как дикарь, на гребне кальдеры, глядя, как начальника гонит по берегу неведомое морское чудовище, прыгать и с наслаждением вопить: «Поддай, начальник! Поддай!» – этого я простить не мог.
А Сказкин вопил.
А Сказкин свистел.
А потом сбежал, скрылся!
Остались – дробящаяся на волнах луна, ночь и жуткое соседство Краббена.
Из призрачных глубин бухты, мерцая, поднялась и зависла медленная непристойно бледная, как скисшее молоко, медуза. Хлопнула хвостом рыба. Прошла по воде рябь.
«Не трогай в темноте того, что незнакомо…»
Исполинский амфитеатр кальдеры поражал смутной соразмерностью всех своих выступов и трещин. То страшная гидра виделась мне в сплетении лунных теней, то черный морской монах в низко опущенном на лицо капюшоне.
«Сюда бы Ефима Щукина», – невольно подумал я.
Ефим Щукин был единственным скульптором, работавшим на Курилах.
Островитяне прекрасно знают гипсовых волейболисток и лыжниц Ефима Щукина, с первого взгляда узнают его дерзкий неповторимый стиль – плоские груди, руки-лопаты, поджарые, не женские бедра. Но что было делать Ефиму? Ведь своих лыжниц и волейболисток он лепил исключительно с мужчин. Разве позволит боцман Ершов, чтобы его молодая жена в одной только спортивной маечке позировала скульптору-мужчине? Разве позволит милиционер Попов, чтобы его дочь безмолвно застывала перед малознакомым мужчиной в позе, скажем так… несколько раскованной? И разве мастер рыбцеха Гоша Шибанов зря побил свою грудастую Виолетту, когда та, задумчиво рассматривая очередное творение Щукина, неожиданно призналась: «Я бы у него получилась лучше»?
Ефим Щукин не знал натурщиц. Ефим Щукин лепил своих волейболисток и прочих спортсменок исключительно с мужчин, и они его понимали: кто приносил пузырек, кто просто утешал: «Ты эта… Ты потерпи, Ефим… На материке баб навалом…»
Ночь длилась – в лунной тишине, в сырости, в тревоге.
Иногда я задремывал, но сны и шорохи тотчас меня будили.
Я свешивался с карниза пещеры, всматривался: не явился ли из тьмы Краббен, не блеснула ли в лунном свете гибкая антрацитовая спина? Нет… Вроде ничего… Вроде все тихо… Зато вторгался вдруг в сон Сказкин.
«Начальник! – нагло шумел он. – Ты послушай, как нас, больных, морочат! Я, больной в стельку, прихожу к одному наркологу, а секретарша передо мной ручку шлагбаумом! Вам, говорит, придется подождать, вы не совсем удачно пришли, к нам, дескать, гость приехали – профессор из Ленинграда. А я, начальник, человек простой, люблю справедливость. Что, спрашиваю секретаршу, наш доктор тоже больны? А она: с чего ты взял, богодул? Наш доктор всегда здоров! Вот видишь, говорю ей и для убедительности щиплю за высокий бок. Она, конечно, в крик: псих! псих! – кричит. Да еще издевается: сколько, мол, будет два и еще два! А на шум, начальник, выглядывает из кабинета наш доктор, наш нарколог островной, такой умный, совсем с нами замучился. Вот смотрите! – кричит ему секретарша и тычет в меня серебряным пальчиком. Вот смотрите, доктор, кто тут у нас! А доктор, правда, замороченный, устал, ему, наверное, выпить хочется. Ну я на его глазах опять эту секретаршу за высокий бок!»
Сказкин, он свое откусает!
