И выкрик:
…Змей!
Это не было галлюцинацией.
С «тозовкой» в руке, с рюкзаком за плечами, в вечном своем выцветшем тельнике, голося во всю глотку (может, от страха), пылил по берегу Серп Иванович Сказкин – бывший боцман, бывший матрос, бывший кладовщик, бывший бытовой пьяница, и все такое прочее. Как-то вот сумел спуститься в кальдеру и шел то ли спасать меня, то ли собрать порванные Змеем останки.
– Начальник, почты нет!
– Тише, организм, вижу!
– Ты не боись, я с «тозовкой»!
Серп Иванович Сказкин презирал страх.
Серп Иванович Сказкин шагал по родной земле.
Венец эволюции, он снисходительно поглядывал на бледных медуз, мутными парашютами зависшими в темной бездне, снисходительно оценивал тишину, разрушенную его гимном.
Серп Иванович был прекрасен.
Я устыдился дурных мыслей о нем.
Но краем глаза в смутной глубине бухты, в ее водных, утопленных одна в другой плоскостях уже зарождалось какое-то другое, тревожное, едва-едва угадываемое глазом движение. И, зная, предчувствуя, понимая,
– Полундра!
В следующий миг пуля с треском раскрошила базальт над моей головой. И сразу, без интервала, рядом со мной оказался Серп Иванович, подобрал ноги:
– Не достанет?
– Ты что, – побожился я. – У него теперь имя есть – Краббен!
– Ой, какой он большой. Он хотел укусить меня?
– Да нет, он хотел тебя съесть.
И полез в рюкзак:
– Где хлеб у тебя?
– А он что, и хлеб ест?
– Краббен питается всеми формами жизни. Где Агафон? Ты с Агафоном пришел?
– Ну, насмешил, начальник! Чтобы Агафон – в гору!
– А когда его ждать?
– Да зачем он тебе?
– Погоди… – До меня вдруг начало доходить. – Ты зачем бегал к Агафону?
– Ну как? Перекусить, соснуть малость. Опять же «тозовку» взял.
Я ухватил Серпа за покатое плечо:
– И ничего не сказал Агафону о Краббене?
– Я же не трепач, – подмигнул мне Сказкин. – Сами управимся! Учти, начальник, я и конюхом был! – И, подняв на меня ласковый взгляд, ахнул: – Начальник! Где ты нахватался седых волос?
– Покрасился… – буркнул я.
И отвернулся: о чем тут говорить?
Вон внизу на песке валяется метровая сельдяная акула. Кожа у нее, как наждак. Кожу сельдяной акулы не берет даже армейский штык, а вон валяется… вспоротая от головы до хвоста… Это даже Сказкин оценил. До него вдруг дошло – влипли!
Но вслух он сказал: «Начальник! Я же о тебе думал!»
Ветры, дующие с прибрежных гор, бывают настолько сильными, что на всей водной поверхности залива образуется толчея, воздух насыщается влагой, видимость ухудшается. Поэтому входить в залив Львиная Пасть при свежих ветрах с берега не рекомендуется. Летом такие ветры наблюдаются после того, как густой туман, покрывавший вершины гор, опустится к их подножию. Если вершины гор, окаймляющих залив, не покрыты туманом, можно предполагать, что будет тихая погода.
Вновь загнав нас в пещеру, Краббен не ушел.
За мрачным кекуром слышались непонятные всплески.
Нервно зевнув, Серп Иванович перевернулся на живот. Выцветший тельник на его спине задрался, и на задубевшей коже выявилось таинственное лиловое имя –
– Туман будет…
Гребень кальдеры заметно курился. Дымка, белесоватая, нежная, на глазах уплотнялась, темнела, собиралась над водой в плотные плоские диски.
– Скорей бы…
– Почему скорей?
– А ты погляди вниз…
Серп Иванович поглядел и ужаснулся: «Какой большой!»
То ввинчиваясь в глубину, то вырываясь на дневную поверхность, Краббен, гоня перед собой бурун, мощно шел к Камню-Льву. Солнце било в глаза, и я видел лишь общие очертания Великого Змея – некое огромное тело, с невероятной силой буравящее воду. Голова Краббена раскачивалась на длинной шее, как тюльпан.
– Надеюсь, он вернется.
– Еще чего! – обиделся Сказкин.
– Молчи, молчи! – приказал я. – Глаз с него не спускай. Замечай каждую мелочь: как он голову держит, как работает ластами, какая у него фигура…
– Да все они там одинаковые… – туманно заметил Сказкин.
Я промолчал. Краббен входил в крутой разворот.
– А нам за него заплатят? – спросил Сказкин.
– А ты его поймал?
