И в этот момент обрушился на нас влажный холодный туман. «Как в леднике у Палого», – глухо пискнула где-то рядом Ксюша. Я машинально повел рукой и натолкнулся на теплую грудь Маришки. Убирать не хотелось. Серп, кажется, не преувеличивал.
– Ксюша, ко мне!
– Что я вам, собака? – отозвалась невидимая Ксюша.
– Держись рядом, а то вылезешь на обрыв. Костей потом не соберешь, – зря я ей напомнил про кости. – Серп, держи ее.
– А за что держать?
– За что поймаешь, за то и держи.
Возня. Влажный звук пощечины.
Меня от этого плачущего голоса мороз пробрал.
«Кто это там бормочет?» – заорал я.
К счастью, она ошиблась.
Часа через три, дрожа от холода, мы все-таки спустились на галечный пляж, залитый солнцем, и увидели вход в ледник. От воды метров пятнадцать, валялись бутылки и презервативы. И запашком не слабо несло.
Примяв куст шиповника, я полез к темному входу.
Нежные ягоды сами просились в рот, но запах тления мешал.
Очень сильно мешал запах тления. Даже Серп остановился у воды, а Маришка вообще отбежала к базальтовым ступеням, спадающим в отлив.
Ксюша не ошибалась. Груда массивных, будто отлитых из серого олова костей, только еще более плотных, валялась на ледяном полу. Ребра и мощный костяк с обрывками серого разлагающегося мяса. Умирающий зверь вполз в пещеру, – наверное, тут Палый и добил его. Об этом говорили рубленые раны на черной толстой коже, морщинистой, как дубовая кора.
– Да замолчи ты!
Ксюша, рыдая, переборола вонь и страх.
В смутном, прорывающемся со входа свете она, рыдая, как вдова Одиссея, обманутого сиренами, бродила по грязному льду, зажав пальцами нос. «Вы только посмотрите, вы только посмотрите, – всхлипывая, бормотала она. – Вы только посмотрите… Это же ласт маната… Видите, копытце?..»
– Копытце? У русалки? – подал голос Серп Иваныч.
Он тоже поборол вонь. Не так уж и сложно, – впрочем, потому вонь в пещере от его присутствия только усилилась.
– Ой, – ужаснулся он, – правда, копытце! Как у какого-то лошаденка. То-то русалка из воды высовывалась и ржала. Я думал, она меня унижает. – И вдруг все понял. – Ты погоди, погоди. Это что же получается? Выходит, нам Пашка скормил русалку? Утопленницу?
Сказкин слышал, как шумно вырвало на берегу Маришку, но остановиться не мог:
– Я его убью! Тут не Африка.
– А сам говорил – вкусно.
– По пьяни и обману я это говорил, любой суд признает.
– Да ладно, не переживай. Не русалку мы, а корову съели.
– Какую еще корову? Откуда на Симушире коровы?
– Да морскую корову.
– А-а-а, морскую, – протянул Серп, будто все сразу разъяснилось, будто он не раз едал подобных коров. – Замолчи ты, Ксюша. Слышала, что начальник сказал? Это мы морскую корову съели.
– Потому и плачу.
– Да чего жалеть? Не русалка.
– А-а-а! – в голос зарыдала Ксюша и с берега тонким ужасным воем ответила ей перепуганная Маришка. – Мой папа теперь застрелится.
– Это из-за такой-то дуры? – не поверил Серп.
– Он не из-за меня… Он из-за коровы застрелится…
– Из-за этой вот утопленницы с копытами? – не поверил Серп. – Да я твоему отцу поймаю утопленницу еще потолще. Вон такую, как Маришка. На отлив иногда выносит, на радость рыбам.
– Ага, потолще… – рыдала Ксюша.
– Да какую захочешь, – цинично предложил Серп.
– Ага, какую захочу! Подайте мне лучше… Вон ту кость… Ага… Да берите руками… Нет, лучше челюсть…
– Ни хрена себе, челюсть! – обалдел Серп. – То-то русалка ржала, когда меня увидела!
– Видите, какая массивная… – сквозь рыдания объясняла Ксюша. – И с длинным симфизисом впереди… И зубов нет… Ни одного… Не было их у капустника… А вы, Серп Иванович, потом… Вы потом подпишете протокол осмотра?
– Это еще зачем?
– Я его представлю на ученый совет… – Ксюша наконец сглотнула рыдание. – Я по этим останкам… Это же такая находка… Такая… Такая… – никак не могла подобрать она нужное слово. – Я по этим остаткам докторскую сделаю…
– А Пашка? – струхнул Серп. – Он что, в тюрьму?
– А зачем убил капустника?
– Да чтобы ты не голодала, дура!
Палого мы раскололи в тот же вечер.
