Не по сердцу люди бывшему бульдозеристу. Скучно ему. «Барон… Барон…» Достали его с этим Бароном. Наморщив рыхлый и низкий лоб, Лигуша вернулся на крыльцо, пробормотал что-то неясное, а над забором вдруг возникла патлатая голова. Как бы в некоем изумлении, голова эта, со слипающимися от пьянства глазами, выкрикнула: «Иван! Смотри, как я жизнь пропил!»
Лигуша скучно почесал голый живот, но вернулся к забору.
«Вот чего я понаделал, Иван, смотри, – каялся патлатый гость, размазывая по небритому, свекольного цвета лицу пьяные слезы. – Я жизнь пропил, Иван! Семью пропил! Был у меня трофейный бинокль, Иван, я и его пропил! Оптика просветленная, самим немцам не снилась, а пропил!»
Лигуша хмуро сказал: «Ты к Петрову зайди. Поговорите».
И добавил мрачно: «У Петрова – как в стране дураков».
«А вот нашу страну ты, Иван, не трогай!»
Часа в три дня, в самый предгрозовой солнцепек, Лигуша снова появился на деревянном крылечке. Он был в тех же трениках, в руках – початая бутылка портвейна. Присев на верхнюю ступеньку, поднял голову, посмотрел на солнце и чихнул. Потом сделал глоток из горлышка, отставил бутылку в тень и сложил тяжелые ноги крестиком. Похоже, уснул. Шурика это разозлило. Вы только посмотрите. Сегодня пятнадцатое, а он разлегся. Подходите и убивайте.
На улице шумно ссорились воробьи. На той половине березы, что нависала над улицей, их было видимо-невидимо, но в пустынный запущенный двор Лигуши ни один не залетал.
А бывший бульдозерист спал.
Стараясь не шуршать высохшим чекистским кожаном, Шурик осторожно рылся в пыльной груде старых бумаг. Что-то знакомое… Ну да, об этом Врач упоминал… Покоробившаяся папка… «
Не забывая следить за спящим Лигушей, Шурик перелистал бумаги.
Пыльные ветхие бумажные листки, вырезки из старых пожелтевших газет.
И дальше:
