«Ты похож на этого твоего Тургенева, – говорила меж тем Мерцанова, заедая коньяк соленой лебедой или тем, что нашла. – Овсянников ждет тебя. Ты ему нужен. Он считает тебя самым острым умом России. Ты только не поддавайся ему, он Тургенева хочет ставить». Ее глаза ласково рассмеялись, но он хорошо знал, что стоит расслабиться, и все рухнет. В глазах ее сейчас не облака отражались. Безумные воспоминания в них отражались. И не как в чистом озере, а как в волшебном омуте, поглотившем всех брошенных ею самцов, фриков и психопатов.
«В баре „Муму“, – сказала она, – подают русскую рыбу. Ты придешь?»
Он медленно кивнул. С его набором жетонов он мог бывать где угодно.
«Кистеперый… – дохнула она коньяком. – Ну, поцелуй… Сюда… И вот сюда… Мм… Ты же должен знать, от чего солдат умрет в бою… – Она так и сыпала мудростью, гениально вычерпанной ею из чужих мозгов. И вдруг (о мистика, мистика) шепнула: – Все же напрасно мы продали пианино. Сейчас бы Ирка ставила на него синтезатор…»
Салтыков спустился в холл.
Кедровые колонны. Прохлада.
На стеклянной двери табличка: «Уголок творческого уединения».
Салтыков сразу вспомнил поэта Рогова-Кудимова: у них, у онкилонов и выпестышей, только палатки… у них не каждый заработает горсть жетонов… но зато есть залы воскресного чтения, уголки творческого уединения…
Нежный, беспомощный полумрак.
В таком нуждался Тургенев, когда у него болели глаза.
Вечные загадки. Салтыков подумал о Тургеневе, а представил Мерцанову, хотя как раз она-то никакой загадки (по крайней мере, для него) не представляла. Да и не в Мерцановой было дело. Как электричество, скопилось в Салтыкове раздражение от только что перелистанной «Истории России в художественно-исторических образах» (вариант Овсянникова), проект которой был оставлен в ящике стола специально для него.
«Охота на мамонтов» – перевод с неандертальского…
«Земледелие у славян-россичей» – подробно, по делу, с картинками…
«Былины» – не как у вымирающих стариков, а, скорее, под раннего Соснору…
«Бой у стен Доростола» – явно писал какой-то военный спец, мечтающий выиграть мировую войну…
«Половецкие набеги»…
«Первые становления»…
Вплоть до «Первого москвича»…
Ну, сами понимаете, человек тут – не только видовое название.
Дошел Салтыков и до Тургенева.
Седые волосы, большой рост, многия причуды.
Овсянников ничего не прощал классикам. Иван Сергеевич был у него как живой – еще молодой, темно-русый, в модной «листовской» прическе, в черном, доверху застегнутом сюртуке. Обожал пригласить гостей, а сам уезжал из дому якобы по неотложным делам. Так ему нравилось. Любил занять денег (предпочтительней у какого-нибудь человека откровенно жадного) и демонстративно просадить их в дорогом ресторане. Мог в музыкальном салоне барственно обратиться к незнакомой барышне: «А случалось ли вам этим летом сидеть в кадке с водою?» А когда барышня под внимательным взглядом Ивана Сергеевича начинала краснеть, интересовался: «Значит, видели паучков? Такие тонкие, резвые, бегают по воде…»
Приводились в «Истории» отрывки из «Муму», «Ермолая и мельничихи», «Отцов и детей». А сразу за материалами о Тургеневе шла главка о графе Толстом, «жильце четвертого бастиона», и все сразу каким-то образом изменилось, задрожало как огромный мыльный пузырь, начало пускать разноцветные радуги, сияния. В войну против турок, французов, англичан и сардинцев «жилец четвертого бастиона» состоял в Севастополе при третьей батарее одиннадцатой Артиллерийской бригады. Был ранен у речки Черной, награжден орденом Святой Анны четвертой степени с надписью «за храбрость». Ранен, но в плену у неприятеля не был. И высочайших благоволений, и всемилостивейших рескриптов не получал.
Это не страсти его друга – Афанасия Фета:
Хотя именно Тургенев, не в пример желчному «жильцу четвертого бастиона», не раз утверждал, что поэт Фет (он же помещик Шеншин) плодовит, как клоп, и что, должно быть, по голове поэта проскакал целый эскадрон, отчего и происходит такая бессмыслица в некоторых его стихотворениях. Вот, правда, как соединить все это? С одной стороны: «А роза упала на лапу Азора», а с другой – тот же Фет мог торговаться, не отдавать лишней копейки, купить крепостного повара за тысячу рублей, подсчитывать барыш от продажи ржи и в то же время ночью босиком бежать к распахнутому в ночь окну.
