Вот хорошая повесть. И название привлекательное. «Силос на берегу Маклая». Сибирский бухгалтер послан (по ошибке) на сезонные сельхозработы в Новую Гвинею. Пусть Овсянников ставит спектакль о дятле-бухгалтере и его самке. Чудесная Мерцанова будет жадно шептать своей новогвинейской подруге: «Ой, какой обалденный мужик! Ты уже отдалась ему?» Она в одно мгновение разожжет пожар в хитиновой черпушке любого онкилона. А для поддержания пущего напряжения пусть этот бухгалтер с берегов Новой Гвинеи дает советы самому Богу (Овсянников способен на все). Твори, придумывай, пробуй! Но почему-то не зажигает Овсянникова на живое, он вскрывает пласты, казалось бы, уже захороненные временем. Пушкин, Чернышевский, Тургенев… Что может быть беззащитнее прошлого?.. Салтыков невольно вспомнил пронзительные слова, увиденные им на каком-то кладбище: «Я же говорил вам, что я болею». Даже эту могильную плиту Овсянников вытащил бы на просцениум.
Или Григорьев. «Воспоминания».
Комментарии Р. Иванова-Разумника.
Содержание: «Мои литературные и нравственные скитальчества. Листки из рукописи скитающегося софиста. Моя исповедь». Вот что нужно Овсянникову! Вот где он никак не нарушит исторических слоев русской литературы. Так же, как если воспользуется «Многострадальными» Никитина. Быт кантонистов, писарей, заведовавших хозяйством ундеров; смелые характеристики начальства полка, штаба, департамента и иных петербургских дореформенных учреждений. 1896 год. Но разве они исчезли – кантонисты и ундеры?
А Бешенцев – «Сказано, что Азия!»?
А Вырубов – «Десять лет жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою»?
А Максим Горький – «Степан Разин»? Народный бунт в Московском государстве, издано в 1921 году, на титуле указано: киносценарий. Пользуйтесь! Или вот Мордовцев – «Москва слезам не верит». Под этот пласт воду, оказывается, уже давным-давно закачивают. И под Каратыгина закачивают. И под князя Кропоткина. И под Зуева-Ордынца, и под Качуру с Гребенкой, и под Скосырева и Петренко с печальным Свирским. Они же терпеливы, как все покойники.
Овсянников, чего медлишь?
…здесь следует пятьсот сорок три названия художественных работ – из библиографии, составленной Салтыковым в процессе работы над «Персональным списком покушений на Искусство России». Среди них: «Шикльгрубер и Швейк. Служба в одной роте»…
Салтыков долго не мог уснуть.
Одна белая овца, две белых овцы, три.
Двадцать белых овец, тридцать белых овец, сорок.
«С коротким топотаньем пробежала похожая на Пушкина овца…»
Откуда? Куда бегут? Почему так много? В смутном полусне Салтыков увидел Базарова. Нет, не Базарова. Он увидел Тургенева, идущего к «Офису классических сюжетов», виляя, как сказал бы Толстой, своими фразистыми демократическими ляжками. А за ним и Толстого с его мелкой кавалерийской походочкой увидел. А навстречу им бежал Михаил Языков – человек женатый, занимавший для жилья прекрасное помещение на казенном фарфоровом заводе. На своих хромающих, от природы кривых ножках он с улыбкой бежал навстречу дорогим гостям: «Господа! Господа!» Овсянников, конечно, прекрасно изучил все детали прошлого, к тому же почти освободил русскую литературу от Толстого. Вы же хотели этого? Ну, так запомните раз и навсегда: литература – это то, что лежит перед вами. Именно сейчас перед вами лежит. «Господа! Прошу к столу!» Михаил Языков счастлив, он потирает узкие ладони. Литература – это то, чем мы вас потчуем. Это гречневая каша со сливочным маслом или со сливками, а то и великолепный поросенок, да, да, с острым хреном, никак не иначе, чудесные сырники, на крайний случай. Или хотя бы горсть вот этих цветных жетонов, черт побери! Онкилоны и выпестыши всегда голодны, их не пугают никакие земные пласты, чудовищно искореженные закачанными под них водами. Всю землю уже пучит от вкачанных в нее миллионов кубов воды, зато театры полны.
«Кушать подано!»
Салтыков встал совершенно не выспавшийся.
Роза ветров чудесно высвечивалась на утреннем небе.
На столе валялся брошенный на полуслове «Персональный список покушений на Искусство России». Что бы я знал о русской литературе, изучай я ее по хрестоматии Овсянникова? – спросил себя Салтыков. Кажется, уже Аполлон Григорьев говорил Тургеневу: «Вы – ненужный продолжатель дела Пушкина». Ряд волшебных изменений. А теперь и этого нет. Никаких продолжателей. Все затопила какая-то лающая литература. Ну да, любовь к экспериментам, желание оживить процесс, переводы с классики на олбанский. Яков Тургенев, шут Петра Великого, на новый одна тысяча семисотый год, обрезывая овечьими ножницами неряшливые бороды бояр, тоже считал, что служит делу просвещения. Собственно, с Якова Тургенева и начались Зоны культуры. Поставив на сцене «Истопника», «Фаланстер», «Аудиторскую проверку», Овсянников всего лишь напомнил о существовании всех этих Пушкина, Чернышевского, Гоголя. А теперь со страстью подступается к «Отцам и детям».
Может, вывести Овсянникова на Николая Рогова-Кудимова?
