Пусть увидит мужиков в промерзшей избе-читальне. Пусть увидит ледяную метель, услышит выстрелы перемерзших лиственниц. Пусть замаячит перед Овсянниковым золотая звезда «За аццкий отжиг». Он поведется. Он услышит. «Мы вождя хороним, как солнце бы хоронили. А если кто против таких наших добровольных похорон, так и скажите. Порубаем и положим рядом с вождем, чтобы их жены не тосковали». Той же ночью братья Лыковы будут баловаться самогоном. Жена скотника (Мерцанова) – в шерстяной шали на голое тело – выставит на стол горячую вареную картошку. И капустой никого не обнесет. «Юппи!» Сложно такое показать? А как иначе? Будущее невозможно без сложностей. Овсянников умеет. Он развернет пленительные панорамы. Вон она какая у нас страна! Пусть в говне, в нервах, в разрухе, но – чудесная.
Но мы это исправим.
Ресторан «Муму» располагался сразу за главным корпусом.
Огромный зал; три разнесенные по углам стойки, уютный гул вентиляторов, порхающие улыбки, белые рубашки. Приталенные девицы. Парочка под чудесным лунным зонтиком. Под аркой в вольере лаяла кудрявая собачка. Да такая, что любая тургеневская барышня бы воскликнула: «Боже мой, да это же премиленькая собачка!» Салтыков так и воскликнул, но дежурный в строгом костюме строго и не совсем понятно заметил: «Рано еще, господин Салтыков».
Бассейн, начинаясь под аркой, тянулся метров на пять – больше похоже на джакузи, только вряд ли в нем кто-то купался. Можно ополоснуть руки, но и это вряд ли; скорее, бассейн служил своеобразным украшением, подчеркивая территорию как ресторана «Муму», так и живущей в вольере собачки.
«Сюда, господин Салтыков».
Мимо стойки с огромной свечой (традиция: догорит – конец торжеству), мимо шумных посетителей – кто в дредах, кто бритый, кто с распущенными волосами; блестели глаза, никто никого не видел, хотя чувствовалось, что полного накала еще нет; кто-то кивнул Салтыкову, хотя вряд ли его узнали.
Вспомнил: «С жетонами в АлтЦИКе не пропадешь!»
Мимо узких зашторенных окон шла женщина на задних ногах, как цератозавр.
Ни одной ретроблузки или бабушкиных украшений. Юбки-карандаши, классические джинсы благородного темно-синего цвета, брючки выше щиколоток, свитера, приталенные рубашки; пастельные цвета мешались с холодными, никаких этих кислотных штанов или футболок с котятами. Онкилоны сюда еще не прорвались, а выпестыши только приглядывались и kiss me again оставили дома. Шоколадные, коралловые, персиковые, синие, голубые, серые, пудровые оттенки. Платья-футляры с запа́хом. Если рубашка, то под кардиган, под жакет, никаких вышивок, стразов, перфорации. Это все – онкилонам. Пестрые принты и электрические цвета – тоже онкилонам. В стороне Салтыков увидел поэта Рябова (Рябокобылко), даже помахал ему рукой. Рябова окружали исключительно молодые люди. Похоже, ушел он от любящих Светы, Юли и Маринки и встречал день рождения на свободе, с людьми одной с ним крови. Бритую голову по-прежнему украшали строки стихов, но на таком расстоянии Салтыков не мог рассмотреть, прежние это стихи или поэт изобразил что-то новое, циркульное? Армейские шорты и майку-алкоголичку бывший Рябокобылко сменил на прекрасные белые брюки и шелковую рубашку без рукавов. Длинноносые юноши, друзья его, азартно стучали вилками по плоским тарелкам. Полковника Овцына Салтыков не увидел. Может, еще не собрал нужное количество жетонов, а может, запузырил раньше, чем нужно, очередную «глубинную бомбу» и отлеживался в номере, прислушиваясь, как всплывают в нем первые снулые рыбы…
148…
129…
Голосование явно шло в пользу Овсянникова.
Салтыков устроился за резервированным столиком.
Отсюда далеко было видно во все стороны – и бассейн виден, и вольера с собачкой, внимательно и тревожно наблюдавшей за шумом огромного человеческого котла. Открыв меню в чудесном кожаном переплете (так только коллекционного Тургенева издавали), Салтыков увидел государственный герб и два коротких, всем знакомых росчерка под текстом Федерального закона «О государственном регулировании деятельности по организации и проведению особенных мер в создании и распространении объектов и мероприятий культуры и о внесении соответствующих изменений в некоторые законодательные акты».
В течение семи лет Салтыков, как обязательный член госкомиссии, внимательно перечитывал, изучал, правил эти строки множество раз, помнил их, как таблицу умножения.
Собственно, закону и полагалось стать такой таблицей умножения.
«Регулирование деятельности… организация и проведение особенных мер… Установление ограничений в целях защиты нравственности, прав и законных интересов граждан…»
Конечно, закон приняли не сразу.
Противников у него оказалось больше, чем думали.
К счастью (на взгляд Салтыкова), взрывная поп-культура мешала самой себе.
