Такие специальные материалы Семен пропускал, зато интересовала его «Хроника радиорынка», а также заметки типа «Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР» (хорошее, доброе дело, считал Семен), или «В Смоленске убивают радиообщественность» (нехорошее, недоброе дело), или «Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи» (это уж, само собой, дело исключительно вредительское).
После съезда, воодушевленный словами товарища Буденного, Семен одну за другой написал штук тридцать острых заметок, бичующих разные пороки жизни отечественного коневого хозяйства, но, к сожалению, ни одна больше не была напечатана в газете или прочтена по радио. В последней заметке, посланной на радиостанцию имени Коминтерна, неутомимый стрелок охраны конезавода Семен Юшин пытался открыть глаза рабочим и крестьянам на красную кавалерию. Несмотря на мелкие несогласия с товарищем Семеном Михайловичем Буденным, он тоже считал, что кавалерия решает все. Война моторов это всего лишь война моторов, кончилась горючка, вот ты и приехал, встал, как пень, посреди сражения. А то еще загорелся, чего хорошего? Семен хорошо помнил дымные факелы русских броненосцев посреди разволнованного пространства Цусимского пролива. Все, кто голосует за моторы, – агенты интервенции империализма, скрытая контра, шкуры, поганые оппортунисты, это они нынче подводят Красную армию под будущие поражения. Этому была посвящена заметка Семена, отосланная в редакцию, но в программе радиопередач он опять ее не нашел.
Все есть. Программа есть.
«Через станцию им. Коминтерна.
12:10 – Центральный рабочий полдень.
4:00 – Радиопионер.
5:20 – Доклад: „Кружок военных знаний по радио“.
5:45 – Беседа: „Первомайские дни в кооперации“.
6:17 – Рабочая радиогазета.
7:10 – Доклад т. Бухарина „Алкоголизм и культурная революция“».
Ну, все, что ты хочешь, есть в программе, кроме заметки товарища С. Юшина.
Несколько подозрительно, правда, выглядел доклад «Кружок военных знаний по радио», но неизвестно, могли ли в редакции отнести его рассуждения к такой теме? А еще из номера в номер печаталась подозрительная радио-фантастическая повесть радиста В. Эффа. Этот браток жизнь, конечно, знал. «Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда». Этот В. Эфф прямо указывал, без всяких там обиняков: «Громов (один из героев радио-фантастической повести) когда-то знал английский язык. Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство тоже в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем…»
Когда в дверь постучали, Семен пошел открывать, как был – в одних брюках, плечи и спина голые. Он знал, что прийти мог только конюх Корякин (с самогоном), никого другого он не ждал.
Корякин и пришел.
Но не один и без самогона.
Выглядел конюх испуганным, как хлопнутый по башке чиж.
С ним пришла его жена дура Верка (значит, понятые) и четверо военных.
«Руки вверх!» – без смеха приказал старший с кубиками в петлицах и осторожно прижал толстый палец к губам. «Садись, чертова вражина, на стул и сиди смирно. Никого в квартире? Тогда опусти руки, а то устанут. Можешь сразу указать ценности, валюту, оружие».
Какая валюта? Какое оружие? Какие ценности, товарищи?
В ответ Семен услышал известные слова про серого тамбовского волка.
Дескать, даже этот волчара прижал хвост, сидит смирно в лесу, не вмешивается в стратегию вождей. Понимает, что в Стране Советов стратегией занимается лично товарищ Сталин, никто другой. Вот и тебе бы так! Из этих неприязненных слов командира, ведавшего обыском, Семен с ужасной неотвратимостью понял, что его заметка, кажется, дошла до радио.
– Да разве, браток… – начал он, но его жестко оборвали:
– Помолчи, вражина! Придержи язык. И быстро – лицом к стене!
– Ух ты, какая баба! – заметил командир своему помощнику, хмурому человеку, с величайшей подозрительностью уставившемуся на голую спину Семена. – И отметь, не наших кровей, лицо нерусское. Как думаешь, из каких она?
– Ну, этого не знаю. Но не нашенская, точно.
– Давай колись. Из каких баба?
– Из египтянок, – машинально ответил Семен.
– Из египтянок? Это, кажется, угнетенный народ?
– Очень даже. – Семен осторожно обернулся. – Только я с ней незнаком, даже не видел.
– Вот стрельну обоих – и тебя, и бабу, тогда сразу увидишь, – прищурился командир. – Зачем тебе такая?
– Пьян был, налезла на спину.
– Да ну? – заинтересовался командир уже совсем по-человечески. – Пьешь? Где налезла? В Крюковских казармах? В революционном Питере?
– В Париже, – честно ответил Семен.
Глаза командира заледенели.
– Шагай, контра!
