Чукча Йэкунин кивал. Но это не было ответом. Он не слышал таких вопросов. Он впадал в старческую спесь. Вот чукчи – настоящие люди. Другие – иноязычные, а чукчи – настоящие люди. Вот таньги есть (он говорил о своем, это нельзя было считать ответом). Вот как голодные чайки есть, никогда не бывают сытыми. А чукчи – настоящие люди. У них еда сама на ногах ходит, отъедается на жирном ягеле, сама растет, пока чукчи спят.
– Под парусом ты пришел? Под ровдужным парусом пришел? Ты жить стал в яранге? Один? Кто-то был с тобой?
Морщины бегали по щечкам чукчи Йэкунина. Он щурился.
Таньги копье несут, таньги огнивный лук несут. Чукчам зачем такое?
Это тоже не было ответом.
– Ты хорошо жил? Ты плохо жил?
– Гук, – отвечал старик. – Ам уйнэ. Гэвьи-лин.
Всяко жил. Плохо жил тоже. Случалось, чукча Йэкунин впадал в чудовищную болтливость. В такую, что терял всякое сходство с Андреем Михайловичем. Бил себя в грудь: он большой охотник. Намекал: в большой путь ходил. Лукавил: тывинв экваэт-гэк, в тайный путь ходил. Совсем в тайный.
Чалпанов подтверждал: один, похоже, ходил куда-то, от других втайне.
– Охотился? Человека искал?
Чукча Йэкунин щурился, его лицо становилось совсем плоским. Он себя невидимым сделал, совсем невидимым себя сделал. Жалгыл выгвы камчечата, совсем невидимым себя сделал. Камни с обрывов рушиться будут, никто его не увидит. Так укрыться умеет. На голом берегу укрыться умеет.
– К огнивным таньгам ходил?
Чукча Йэкунин уклончиво опускал глаза. Чукчи – настоящие люди. Нехорошо лишнее болтать. Болтливых людей келе не любят. Плохие духи приходят к болтливым людям, тайно приходят, сильным огнем палят болтливым язык.
Это было как в моих снах. Там тени, неразгаданные, смутные. А здесь намеки, столь же неясные, тревожащие. Чукча Йэкунин жадно хватал черное мясо из сковороды, размазывал жир по куртке. Чукча Йэкунин хвастливо, но и лукаво тянул, намекал на тайное: майны неийолгычгын тытэйкыркын. Намекал: большой огонь снова зажигать надо.
– Это юкагирский огонь? В полнеба огонь? В небе ночной огонь?
Чукча Йэкунин лукаво щурился. Он не видел солнца за раскрытыми окнами, не узнавал знакомой гостиной. Он не тянулся к камину, предпочитал греть руки над чугунной сковородой. Короткостриженые ребята в кожаных куртках не привлекали его внимания, как не привлекали его внимания ни так называемая медсестра, ни тихий переводчик Чалпанов. Ему было абсолютно все равно, что его окружает. Он жил в своем мире, мы ничем не могли поколебать этот мир.
Я умолкал. Я подолгу смотрел на чукчу Йэкунина.
Если даже это и был Андрей Михайлович, я ничем пока не мог ему помочь.
А он ничем не мог помочь Юреневу и Ии, хотя, бывало, ласково вспоминал: Туйкытуй где? сказочная рыба где? красивая рыба где?
Впрочем, не ждал ответов.
Они пришли неожиданно – Юренев и Ия. Похоже, Юренев не спал всю ночь, глаза у него были красные, вид помятый. Ия рядом с ним смотрелась девчонкой.
И в который раз я этому поразился. Неужели Ия что-то взяла для себя у вечности?
– Ну? – спросил Юренев, выпячивая толстые губы.
– Ты о Козмине?
– И о нем тоже.
– Связь прослеживается. Один из предков Андрея Михайловича действительно побывал на Чукотке, обошел с Холмогорцем и Дежневым Большой каменный нос.
– «Нос»! – фыркнул Юренев пренебрежительно. – Слова в простоте не скажешь! И ничего ты, Хвощинский, не вытянешь из старика. Я с ним огненную воду пил и то ничего не вытянул.
– Огненную воду?
Я опять почувствовал ненависть к этому мощному, пышущему здоровьем человеку.
– А что еще? Не воду же. Мне нужны ответы. Мне нужен Козмин, а не чукча Йэкунин. Зачем мне этот болтун? Вот, говорит, напложу сыновей, вот, говорит, насильников напложу. Соседей побьют, возьмут олешков. Нет, – покачал он головой, – заходить надо с другого конца.
– Что ты задумал?
Он размышлял, внимательно, не без удивления разглядывая меня, наконец высказался:
– Ты всегда боялся будущего. Не злись, ты неосознанно боялся. Кто в этом признается? «Вот разберемся с прошлым», – передразнил он меня, очень похоже, кстати. – А разбираться следует с будущим.
– Оно и видно. Андрей Михайлович как раз вкушает сейчас от вашего будущего.
– А почему нет? – Юренева не тронул мой сарказм. – С чего ты взял, что этот неопрятный старик, хвастающий насильниками, и есть Козмин-Екунин.
– А ты так не считаешь?
– Сейчас – нет, – отрубил Юренев, и я понял: он действительно принял какое-то очень важное и, видимо, окончательное решение.
– Не делай этого, – сказал я. – Мало тебе предупреждений? Хотя бы фотографии.
– Мы приняли меры, – спокойно вмешалась Ия.
– Какие? – не выдержал я. – Мебель вынесли?
– Ну, почему? Не только. Выкинули шкаф, сняли с гвоздя семейный портрет. К вечеру освободятся ребята, передвинут еще какую-нибудь мебель, если это понадобится. Кстати, оставь Паршину ключ, – предупредила она Юренева. И кивнула. – Ты не против, если мы проведем день вместе?
– Что вы задумали?
