Бег времени.
Козмин-Екунин, Юренев, Ия.
Моего имени в этом ряду быть не могло.
С чего они взяли, что связь времен непрерывна?
«Ты сам этому научишься». Но я теперь не хотел этого.
Полог палатки, бегущие тени, вязь странных имен, сливающаяся в полузнакомое лицо, и – боль, боль. В купе никого не было, проводник спал в служебном купе, уронив голову на руки. Я знал: на этот раз мне не всплыть.
Тени на пологе. Я не знал, кто и как мог осветить снаружи полог палатки. Я лишь видел: палатка освещена снаружи. Свет ровен, чист, он струится, он несет по пологу смутные тени.
Я умирал. Я больше не противился боли. Я знал: на этот раз мне не всплыть.
Может, поэтому я наконец узнал.
Козмин-Екунин!
Почему я раньше не мог узнать Андрея Михайловича? Что мне мешало? И почему именно Козмин? Почему именно он?
Я очнулся. Впервые за три года очнулся сам. Без толчка, без телефонного звонка, без чужого оклика. Простыни промокли от пота, боль разрядами пробивала сердце, пульсировала в виске, но я все понимал!
Как Козмин увидел вспышку взрыва? И как увидел вспышку взрыва Юренев? И почему боль? И почему Козмин? Почему сны?
Поезд грохотал в ночи. Я чувствовал слабость освобождения.
Но единственное, чего я действительно сейчас хотел по-настоящему, – глоток чая.
Крепкого. Горячего. С косой долькой лимона.
Губы пересохли. Еще несколько минут назад я умирал от боли, теперь боль прошла, теперь меня убивала жажда.
«Ты сам этому научишься».
Я отчетливо представил себе тонкий стакан в тяжелом серебряном подстаканнике, серебряную ложечку, нежно позвякивающую о край стакана.
В купе никто не входил, но в купе вдруг сладко запахло крепким свежезаваренным чаем.
Я открыл глаза. Стакан в тяжелом серебряном подстаканнике стоял на столике. Над стаканом клубился пар. Похоже, демоны Лапласа и Максвелла обслуживали меня в паре. Ложечка нежно позвякивала, лимон золотился. Он был срезан косо, как я это только что себе представлял.
Как в перевернутом бинокле я видел пыльный Кош-Агач, лавку древностей, медлительную алтайку, геофизиков, обмирающих от непонятного ужаса. Как в перевернутом бинокле я отчетливо видел чукчу Йэкунина, впадающего в хвастливость, и неведомого мне деда, отморозившего пальцы в жарко натопленной бане, и запорошенную кирпичной пылью лестничную площадку.
Серебряная ложечка призывно позвякивала.
Я с трудом сел. Я уже знал, что сойду на первой станции, чтобы вернуться. Чтобы попасть в Городок. Ия, чукча Йэкунин… Почему я, собственно, опять сбежал?
«Нам надо быть сильными».
Я уже знал, что выйду на первой станции. И заранее страшился: вокзальная толчея, очереди у касс, дурные буфеты – жизнь, утекающая между пальцев. Но соблазн был велик. Я вдруг увидел на столике железнодорожный билет, он был даже прокомпостирован. Вот оно как. Вот как просто. Никаких усилий. Ну да, Ия же говорила: «Ты сам этому научишься. Ты включен в систему».
Я подумал о незаконченной рукописи.
Захочу ли я теперь заниматься рукописями?
Отхлебнув из стакана, я вытер ладонью вспотевший лоб.
Как там плечо? Я еще чувствую на нем тяжесть? Кто сидит на моем плече?
Я усмехнулся: а обладает ли демон весом? И шепнул негромко: «Демон, демон, не исчезай. Ты мне нужен. Ты никогда не был мне так нужен, как сейчас».
«Даже Ия?»
Я не стал отвечать.
Чтобы понять ошибку, не обязательно ее анализировать.
Какие-то нюансы просто подразумеваются.
Ты спрашиваешь, откуда стартуют ядерные бомбардировщики, приятель? Они стартуют из твоего сердца.
В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий снарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков.
Опять старая история. Когда построишь дом, то начинаешь понимать, как его надо было строить.
– Теперь возьмешь?
– И теперь не возьму. – Алехин еле отмахивался. – Козлы! Вообще не беру чужого!
