Утром, уже в городе, он специально задержался на перроне. Он хотел увидеть своих ночных попутчиков. И не ошибся. На перрон вышла маленькая замученная женщина. Она вынесла на руках плачущего ребенка и две вместе связанные сумки. А потом Юренев увидел мужа – плюгавого, растрепанного. Этот муж все время оглядывался, в его бегающих глазах застыла растерянность, будто он и впрямь что-то забыл в вагоне, потерял, будто его впрямь ограбили.
– Ты думаешь, этого достаточно?
Ия усмехнулась и шепнула: «Я бы с удовольствием прочистила мозги доктору Бодо Иллгмару. Он улыбается, он любезен даже в своей мрачности, но я-то знаю, что бы он делал со мной, окажись я с ним в одной постели».
«А как быть с моими мозгами?»
Ия улыбнулась: «Они тоже засорены».
«А тот мужик из вагона? Вдруг он вообще все слова забыл?»
«Ничего. Он уже давно научился новым».
– Бабилон, – пробормотал я.
– Ладно, – засмеялась Ия. – Держи себя в руках и дай мне монетку. Я позвоню из автомата.
– Юреневу?
– Да.
В настежь раскрытые окна столовой Дома ученых врывался нежный запах теплой травы. Доктор Бодо Иллгмар окончательно впал в мрачность, голландец, извинившись, пересел к киевлянам.
– Что-нибудь не так? – спросил я Ию.
– Все в норме. Минут через сорок Юренев придет в гостиницу.
Я полез за деньгами.
– Оставь. Расплачивается пусть Иллгмар.
– Его заставят выложить валюту.
– Тебе жалко? Это же для страны.
Мы рассмеялись.
Ия смотрела на меня с нежностью и благодарностью.
Я не понимал: за что? Я сказал:
– Идем.
– А твои бывшие подружки? – шепнула Ия. – Сегодня ты их не испугаешься?
Я сказал вслух:
– Нет.
Мы рассмеялись.
Выйдя из Дома ученых, Ия подняла голову.
Ночное небо усеяли яркие звезды.
Куда уплыло странное облачко? Куда уходит энергия туго сжатой пружины, брошенной в кислоту?
Я хмыкнул. Что за вопросы? Мне ли об этом спрашивать?
– Все хорошо, – засмеялась Ия и облегченно вцепилась мне в руку.
В дверях гостиницы стоял швейцар. Увидев нас, он ничего не сказал, только выше задрал толстый подбородок: мол, можете проходить. На этаже молоденькая дежурная обрадовалась:
– Ой, вам все время звонят. Междугородняя. Женщина все плачет, говорит, вы про нее забыли.
Ия насторожилась:
– Ты кому-то давал свой телефон?
– Только Ярцеву. Наверное, ошиблись номером.
– Вы Хвощинский? Так? – Дежурная смотрела на меня во все глаза. – Фамилия ведь такая?
– Такая.
– Вот вам и звонят.
Я молча отпер дверь, впуская Ию в обжитый номер.
– У меня коньяк есть, – сообщил я ей с веселым отчаянием.
Ия кивнула.
Я плеснул в стаканы.
Куда уходит энергия туго сжатой пружины, брошенной в кислоту?..
Наивный вопрос.
Мы выпили.
– Ты ему позвонишь?
– Зачем? – устало сказала Ия. – Он сам скоро явится.
Это голос ее прозвучал устало, сама она, как всегда, оставалась свежей. Черт знает, как это у нее получалось. Я совсем было собрался спросить ее об этом, но звякнул телефон.
Голос в трубке гнусно хрипел, захлебывался:
– Чё, бабу привел? Нормально, это завсегда так!
– С кем я разговариваю?
– Тебе еще объяснять, козел плешивый!
Я повесил трубку.
– Козлом назвали, – сказал я Ии. – Почему-то плешивым.
Ия печально усмехнулась.
А на меня вдруг напала словоохотливость.
– Ты меня в копейку оценила, – пробормотал я. – Ты говоришь, я вам эксперимент сорвал. А зачем вы играли со мной втемную?
Снова затрещал телефон.
Я нехотя снял трубку:
– Слушаю.
Долгие шорохи, темный дождь, чужое дыхание. Ветер насвистывает, скука, тьма. Где это все, о боже?
– Будете говорить?
Никто не ответил.
– Не обращай внимания, – сказала Ия, кладя голову на сжатые кулаки. Она была очень красива. Туйкытуй. Сказочная рыба, красивая рыба. – Ты тут ни при чем.
И испугалась, что я неверно ее пойму:
– Нет, ты тут как раз при чем. Просто не обращай внимания.
До меня дошло:
– Вы постоянно вот так живете?
– А ты нет?
Я хотел ответить: нет. И не смог.
Полог палатки, бегущие тени, металлический птичий голос, черт побери, неузнанное лицо…
– Но так нельзя жить, – кивнул я в сторону телефона. И хмыкнул. – Интересно, как лают тебя?
– Ничего интересного.
Длинный звонок.
– Ну чё? – Голос был наглый, влажный. – Наколол дуру?
– С кем я разговариваю?
– Не узнаёт, – обрадовался неизвестный. И крикнул кому-то там рядом: – Не узнаёт, козел!
Я повесил трубку и улыбнулся:
– Опять назвали козлом. На этот раз, правда, не плешивым. И выговор искусственный. Это что? НУС?
Ия промолчала.
– Но смысл? Какой смысл?
– А какой смысл в автобусной сваре? – спросила Ия. – Тебя толкнули, ты ответил. Тесно. Все раздражает. Не поминай НУС всуе.
Я позвонил дежурной:
– Кофе, пожалуйста. И еще… Появится доктор Юренев, мы его ждем…
Положив трубку, я посмотрел коньячную бутылку на свет. Юреневу тоже хватит.
Дежурная явилась подозрительно быстро. Кофе она не варила, принесла растворимый.
– Доктора Юренева этот спрашивал… – Она покрутила кудрявой головой, вспоминая трудное для нее имя. – Гомео… Нет, Гомек…
– Гомес, – подсказал я.
– Вот точно, Гомес. Он с бутылкой шастает по коридорам, говорит, у него презент для доктора Юренева. От всех колумбовских женщин.
Я поправил:
– Наверное, колумбийских.
