Верочка! – пело сердце. Карман ветровки оттягивало, но Алехин не стал выбрасывать опечаленного рака. Ах, какой теплый вечер! Ах, какое низкое солнце! Возле горисполкома Алехин увидел большую толпу. Или митинг, подумал, или цыганки приехали. Но тут же забыл и про митинг, и про цыганок, потому что увидел впереди Верочку.
Она шла плавно.
Толпа как бы обтекала ее.
Мужчины оглядывались, вздергивая голову, как норовистые быки, а женщины поджимали губки. Еще бы! Верочка шагала легко, свободно. Не размахивала руками, не прижимала руки к бокам. Длинноногая, в коротенькой юбке, с голыми ногами и в такой прозрачной кофточке, что, пожалуй, уместно было бы что-нибудь и поддеть под нее.
Кто-то легонько похлопал Алехина по плечу:
– Билет до Сочи. С однодневным отдыхом в санатории «Север».
Алехин очнулся. Маленький длинноволосый тип из команды Заратустры Наманганова протягивал ему голубой авиабилет. К счастью, ни Вия, ни Заратустры рядом не наблюдалось.
– Да иди ты!
Алехин с восхищением глядел на приближающуюся Веру.
И она приблизилась. И произнесла печально:
– Алехин. У меня дома так и течет, а сантехники придут только вечером. Может, нам не ходить в театр?
– Ты же хотела посмотреть «Лебединое озеро»!
Верочка нежно взяла агента под руку. Идя рядом, она так откидывалась, что кофточка на груди становилась почти прозрачной. Никогда Алехин не видел Веру так близко и так отчетливо, и, чувствуя это внимание, Верочка оживилась. Он не знал, чем так тронул Верочку, но она действительно оживилась. Она как бы мягко подталкивала Алехина высоким бедром, она явственно прижималась к нему тугим боком. Алехин сразу возненавидел всех этих жалких самцов, оглядывающихся на Веру. Он сам хотел на нее оглядываться. Билет в Сочи! Вот придумали! С однодневным отдыхом в санатории «Север». Придурки!
У Алехина были деньги. Он вел Верочку в театр.
Он гордился тем, что Верочка такая красивая. Он радовался, что вечер теплый, а под ногами поблескивают веселые плоские лужи от недавно пролившегося непродолжительного дождя. Хорошо бы увидеть очень большую лужу, подумал он. Я бы взял Верочку на руки и легко перенес через широкое и опасное водное пространство. И наверное, увидел бы сквозь прозрачную кофточку…
А Верочка шла свободно. Она шла легким шагом.
Она легко переступала через плоские лужицы, чуть поддергивая при этом свою и без того короткую юбку. Впрочем, поддергивание это можно было считать условным: ничего более того, что Алехин уже раньше видел, Верочка показать не могла. Так они и шли под веселыми липами прямо на театр, как в сторону небольшого, но очень дружелюбного государства. Они были чудесными послами в мир искусства. Алехин расправил плечи и старался не смотреть на грудь Веры, очень уж прозрачная оказалась у нее кофточка. От него веяло уверенностью, и Верочка смотрела на него снизу вверх.
– Ты мало отдыхаешь, Алехин…
– Мы вместе поедем в отпуск…
– На Черное море?
– Конечно.
– Так ведь на это деньги нужны, Алехин, – очень серьезно ответила Верочка. – Я, правда, неплохо зарабатываю, конечно вместе с премиальными и тринадцатой. На отпуск деньги надо специально откладывать.
Алехин кивал.
Верочка жаловалась:
– Иногда так хочется открытости, откровенности. Чтобы излить душу. И чтобы без вранья…
К чему это она? – насторожился Алехин.
Но спросить не успел. Они как раз подошли к особенно большой плоской луже. По ее поверхности бегали веселые радужные разводы. Осторожнее, Верочка, хотел сказать Алехин. Он даже хотел подхватить ее на руки, но не успел, не решился, только указал: «Шагай вон на тот кирпич, а я приму тебя на сухом месте».
Верочка, смущаясь, чуть поддернула и без того короткую юбку. Ноги у нее были длинные, загорелые. Выказывая робость и смущение, она ступила длинной загорелой ногой на указанный Алехиным кирпич, и кирпич под ее ногой незамедлительно перевернулся. С жалобным стоном, как раненая лебедь, Верочка ухнула в грязную мерзкую лужу, покрытую нефтяными разводами.
Знай Алехин, как это делается, он тут же бы умер.
Но он не умер. Он просто выдернул Верочку из лужи.
– Ты простудишься, – жалко бормотал он, насильно закутывая Верочку в сорванную со своих плеч ветровку. – Ты простудишься и умрешь.
– Такси, такси… – шептала мокрая Верочка.
– Ты простудишься и умрешь, – жалко бормотал Алехин. – Побежали скорее ко мне, я затоплю печку. Ты обсушишься.
В великом отчаянии он совсем забыл о том, что нет у него больше ни печки, ни домика, ничего нет, и в казенную гостиницу с такой грязной и мокрой гостьей его ни за что не пустят. Но это и не понадобилось. Тормознуло такси, и, не обернувшись, не попрощавшись, Верочка нырнула в салон.
Мир рухнул.
Алехин стоял под окнами девятиэтажки.
