— Что я?.. Нас погнали дальше. И не оглядывайся… Долгий путь был. Два месяца шли. Вот и я тогда грудь застудил. С тех пор она у меня, старуха проклятая. Верно, ох, как верно поэт сказал:
Только совсем не жалею я, Федор, что избрал себе такой путь. Началось бы все сначала, все бы сначала прошел… — И жарко сверкнули под пенсне глаза Давида Семеновича. — Однако заболтались мы с тобой. Ведь гранки там ждут. Жми, брат, в редакцию на полусогнутых.
И когда уходил Федя, опять весело подмигнул ему Давид Семенович. Но не мог Федя ответить улыбкой…
Дождь перестал, но по-прежнему сыро было, мокро, влажное, низкое небо висело над городом.
Федя бежал в редакцию и думал: «Очень даже хороший человек Давид Семенович. И совсем он не насмешник. Настоящий революционер, вот он кто!»
Рано разбудил Федю папка — еще и солнце не взошло. И в комнате розово от зари, она полнеба залила — в окно видно: открыл Федя глаза и сразу увидел большую зарю через окно, и на ее розовом холсте нарисовались забор, тополь, высокий и стройный, что растет возле забора, и колокольня церкви Христа-спасителя, возвышающаяся над крышами.
Все это Федя видел, но еще спал, потому что не понимал, что ему говорит папа.
А отец стоял над кроватью и тряс Федю за плечо.
— Ну, просыпайся, просыпайся, Федюха!
Кукушка вылезла из часов и прокуковала пять раз.
— Пять часов! — взмолился Федя. — Спать охота! Папа, ну еще хоть восемь минуточек.
— Вставай, Федор, — серьезное лицо у отца. — Есть ответственное революционное задание.
И сон мигом исчез, будто испугался чего-то.
Опять — задание! Не могут взрослые без него обходиться.
Мгновение — и Федя на ногах.
Еще мгновение — и он гремит умывальником в передней.
Еще мгновение — и Федя, уже одетый, стоит перед папкой.
— Какое задание? Говори скорее!
— Давай позавтракаем, и по дороге я тебе все объясню.
…Они идут по Киевской. Солнце уже поднялось и припекает. И народу уже много на улице — спешат куда-то, толкаются, спорят.
Недалеко от угла Киевской и Площадной улиц они останавливаются.
— Видишь на углу сапожника? — спрашивает отец.
— Вижу…
— В семь часов к нему подойдет толстый мужчина с правым вставным глазом…
— Ну? — перебивает Федя, и сердце его начинает часто биться.
— Может, он опоздает немного… Поговорит он с сапожником и уйдет себе. И вот, Федор, надо выследить, куда он ходит. Знаем — куда-то в Чулково. А дальше узнать не удавалось — опытный, спиной слежку чует.
— Так вы его арестуйте! Прямо сейчас, когда он придет.
Отец улыбнулся.
— Не так он нам нужен, как место, куда ходит.
— А кто он? — шепотом спросил Федя, и мурашки так и разбежались по его спине.
— Полагаем, Федор, враг он наш ненавистный. Заговор готовит в городе против Советской власти.
— Да ну? — Федя даже дышать перестал от удивления.
— Теперь понимаешь, какое тебе задание?
— Понимаю!
— Будь осторожен, Федюха. Старайся, чтобы он, одноглазый дьявол, не заметил тебя. А то заподозрит чего. Пуганая он ворона. Ну, ежели заподозрит, ты не растеряйся: гуляешь, мол, на улице, и все. Мало ли ребят по улицам бегают. А как увидишь дом, в который он зайдет, — сразу в типографию и приведешь нас к тому дому. Все понял?
— Все, папа…
— Ну, действуй. Вон уже скоро семь.
И ушел папка.
Остался Федя один на один с лютыми врагами революции.
Совсем, можно сказать, один…
Нет, вовсе ему не страшно.
Если только так, самую капельку.
И вообще, чего бояться? Вон сколько людей кругом. В случае чего, он крикнет на помощь. Он крикнет так:
«Товарищи, на помощь! Да здравствует мировая пролетарская революция!»
Феде уже совсем не было страшно.
Он независимо прошел мимо сапожника.
Сапожник был самый обыкновенный: пожилой уже, небритый, в темном фартуке, с темными руками. Он сидел возле своей маленькой будочки и работал: подшивал валенок.
«И кто валенки в такую пору носит? — подумал Федя. — Чудно».
Раз он прошел мимо сапожника, два.
Сапожник поднял голову от валенка и внимательно посмотрел на Федю. Глаза у него были карие, зоркие.
— А ну-ка, поди сюда, малец, — сказал он Феде.
— Чиво? — и Федя почувствовал, как уши его вмиг запылали.
— Поди сюда, говорю.
Федя подошел, очень опасаясь, что стук его сердца услышит сапожник.
— Ты чего тут шныряешь, а? — спросил сапожник, все разглядывая Федю.
— Так, гуляю, — сказал Федя с некоторым даже вызовом.
— Ну, гуляй, гуляй, — и сапожник опять наклонился над валенком.
Федя успел заметить на среднем пальце его правой руки перстень с большим темно-синим камнем. Солнце играло в этом камне, вспыхивая где-то в его глубине.
«Дорогой, видать, перстенек», — подумал Федя.
Он перешел на другую сторону улицы, встал за дерево и оттуда следил за сапожником.
«Как бы чего не догадался», — пронеслось в голове.
И в это время от церкви поплыли над городом удары колокола.
Густые, неторопливые бомбомы.
Федя стал считать.
Семь бомбомов…
Федя почувствовал, что коленки его слегка дрожат.
