— Есть! — и один рабочий быстро обегает кирпичный дом, возвращается. — Нет, — говорит он. — Глухая стена.
— Пошли! — И Федин отец стучит в низкую дверь; окружают рабочие дом со всех сторон.
Тихо за дверью.
Еще сильнее стук в дверь.
Никакого движения.
Теперь стучат в дверь ногами.
— Што надо? — слышится старческий голос. — Дверь разнесете, граждане!
— Открывай! — приказывает отец.
Дверь открывается, и двое рабочих во главе с папкой исчезают в ее черном проеме. А остальные, щелкнув затворами винтовок, встают у окна и двери.
Федя следом за вошедшими шныряет в дверь, прячется за ней — вдруг папка увидит и выгонит.
И сразу опьяняет его сладкий, густой, дурманный запах яблок, груш, слив. Даже голова закружилась.
Сначала ничего не разглядеть. Но вот глаза привыкли, и видит Федя: потолок аркой над горами фруктов, над скопищем ящиков и мешков.
Горит, покачивая стебельком пламени, свеча на низком столе.
Сидят на ящиках у стола старик в ватнике и толстый, одноглазый.
И уже нет чемодана на столе.
Невозмутимо, спокойно смотрят на вошедших старик и одноглазый.
— Чем обязан такому громкому визиту? — спрашивает старик, и голос у него мягкий, вежливый, и все эти кругленькие слова совсем не вяжутся с его грубым обликом.
— Документы! — приказывает папка.
— Но, позвольте, кто вы такие? — старик разводит руками, и руки у него белые, совсем не рабочие.
— Документы! — И папка достает из кармана наган.
В этот момент Федя чуть не закричал «ура!» от бурного восторга.
— Подчиняюсь силе. Но я буду жаловаться. — Старик роется в кармане ватника, достает бумажку, протягивает ее Фединому отцу. — Извольте-с.
Папка берет бумажку, разворачивает ее.
— Темно тут. Володя, открой-ка ставни, — говорит папка одному рабочему.
Открываются ставни на окнах, и яркий дневной свет потоками падает в подвал.
— Другое дело, — говорит Федин отец. — А то зарылись в темноту, как кроты.
Читает папка документ.
Угрюмо молчат старик с белыми руками и одноглазый.
А Федя все кругом рассматривает.
Господи! Сколько же тут фруктов! Всех ребят с их переулка можно целый месяц кормить.
Разбегаются глаза у Феди:
желтые, крепкие, буграстые яблоки насыпаны кучей;
темно-синие с матовой пеленой сливы доверху наполняют ящики;
восковые груши с коричневыми вмятинами торчат из подмокших мешков;
и опять — краснобокие яблоки, темные сливы и еще с чем-то вкусным заколоченные ящики.
Эх, пробыть бы здесь одному хотя бы часик!
— Значит, заведующий фруктовым складом? — отец отдает старику его бумажку.
— Так точно-с! — вежливо улыбается старик, пряча документ.
— А вы, гражданин? — отец поворачивается к одноглазому.
Тот быстро протягивает твердый желтый листок.
— Прошу! Агент по снабжению продовольствием больниц и военных госпиталей. Вот прибыл узнать насчет фруктов.
— Врет он все! — перебивает его Федя, выскакивая из-за двери. — Врет!
И в это время одноглазый ударяет папку головой в живот и кидается к двери.
Падает папка…
Рабочий Семенов, худой и длинный, успевает подставить одноглазому ножку, и тот, падая, с размаху налетает на ящики. Сыплется на него поток яблок…
И в это же время вскакивает старик, но второй рабочий хватает его за руку и заламывает ее за спину; боль проступает на лице старика, он пытается вырваться…
Пока они борются, папка и рабочий Семенов бросаются на одноглазого, придавливают его к полу; хрипит одноглазый, стараясь их сбросить со спины.
Все это длится несколько секунд.
А Федя топчется в дверях и не знает, что ему делать.
Чем бы тяжелым ударить одноглазого?
Но ничего тяжелого нет рядом…
Врываются в подвал еще несколько рабочих с винтовками.
Через минуту старик и одноглазый сидят на ящиках со связанными руками, тяжело дышат, не смотрят друг на друга.
— Обыскать! — приказывает папка, и Федя видит, что на щеке у него кровавая ссадина.
— Не трудитесь, — говорит одноглазый. — Вон за теми ящиками.
— Так-то лучше, поручик Яворский.
Вздрагивает толстый, с ненавистью, с бессильной злобой смотрит на Фединого отца.
— Долго мы вас искали, поручик. А правильнее сказать, не вашу персону, вы у нас давно на примете. Вот что мы искали! — И папка показывает на стол.
А на столе уже — наганы, гранаты-лимонки, патроны, карабины.
— Все равно… Все равно, — начинает вдруг шептать одноглазый, и слюна летит из его рта. — Ничего вас не спасет! Слышите, вы? То-ва-ри-щи… Ничто вас не спасет… Не было еще такого, чтобы хамы, вонючий сброд управляли государством! Весь цивилизованный мир с нами! С нами! С нами!.. — и запрыгали в истерике плечи одноглазого.
Жутко и страшно смотреть на него Феде.
— Увести! — приказывает папка.
Увели старика в ватнике и одноглазого.
— Неужто на нашу власть замахнулись? — спросил Федя.
— Выдрать бы тебя, Федор, — отец нахмурился. — Я тебе разрешил сюда входить?
Засопел Федя, в пол потупился.
— Смотри, Федор, чтобы это было в последний раз. Приказ есть приказ. Это ведь не игра тебе. А так… — Папка улыбнулся. — Молодец! Помог ты нам поймать злейших врагов — заговорщиков. Спасибо тебе!
— Служу пролетарской революции! — зазвенел Федин голос.
Вечером, когда Федя шел по Киевской, уже не было на углу Площадной сапожника с дорогим перстнем.
