Сразу после того, как Майкл вышел из офиса, в дверях показался другой человек.
Рюмон широко раскрыл глаза. Невольно он затаил дыхание.
Перед ним стоял седовласый старик с черными глазами.
– Мистер Рюмон, – заговорил Дональд, – мне нужно еще раз перед вами извиниться. Это и есть муж моей матери и мой отец – настоящий Билл Грин.
Рюмон, словно окаменев, не сводил глаз со стоявшего перед ним человека.
На вид ему было уже далеко за восемьдесят. Коричневый твидовый пиджак, белая рубашка-поло и темно-коричневые брюки. Рюмон вспомнил, что мельком видел этого старика со спины, расставлявшего книги на полках. Плечи его ссутулились, но сбит он был крепко и ростом тоже немал. Глубокие морщины, избороздившие лоб, скулы, твердые, как камень…
Он, без всяких сомнений, был азиатом.
Мужчина пристально посмотрел на Рюмона и медленно протянул ему руку:
– Рюмон Дзиро-сан, не так ли? Рад вас видеть у себя.
У Рюмона подогнулись колени.
Мужчина, хотя медленно и без особой уверенности, все же говорил на японском языке.
Рюмон принял протянутую для приветствия руку: казалось, будто его рука попала в тиски. Мужчина некоторое время не отпускал ее.
– А вы – Гильермо, да? – в свою очередь спросил Рюмон, и мужчина наконец отпустил его руку.
– Да. Я – Гильермо.
В разговор вмешался Дональд:
– Если можно, я бы попросил вас, мистер Рюмон, и тебя, отец, говорить по-английски. Чтобы нам с матерью тоже было понятно.
Рюмон обернулся к нему и посмотрел ему в глаза:
– Но почему вы сразу не сказали нам правду? Неужели была необходимость во всех этих сложностях?
Дональд пожал плечами:
– Поймите меня правильно, когда вы позвонили той ночью мне в магазин, в нашем доме начался своего рода переполох. Я не знал ничего о прошлом моего отца, кроме того, что он родился в Японии. Мать знает немного больше меня. И до сих пор нас это вполне устраивало. Я боялся, что, если у вас возникнет возможность выяснить его прошлое, мир в нашей семье может пошатнуться. И для начала обстоятельно обсудил свои опасения с родителями. Что вам от нас нужно? Если свести вас с отцом, то что вы от этого получите и что мы потеряем? И тому подобное.
Рюмон кивнул:
– Я понимаю, что вы имеете в виду. Но я же много раз объяснял вам, что у меня нет намерения публиковать полученную от вас информацию. Жаль, что вы мне так и не поверили.
Дональд широко развел руками:
– Так или иначе, отец, выслушав нас с матерью, принял решение встретиться с вами. И мне, и моей матери ничего не оставалось, кроме как выполнить его пожелание. Хотя не могу сказать, что мы полностью с ним согласны.
Тикако назвала себя и предложила свой стул Гильермо.
Дождавшись, пока он сядет, Тикако тоже присела на стоявшую рядом с книжными полками маленькую табуретку.
– Итак, времени у вас вдоволь. Можете расспрашивать отца о чем угодно. Только с одним условием: как я уже сказал, говорите по-английски, – закончил Дональд.
Рюмон подумал, что почти ничего японского не осталось в чертах его лица. Кровь матери оказалась сильнее.
Рюмон сел, и Гильермо проговорил на безукоризненном английском:
– По словам Дональда, вам рассказал обо мне бывший японский дипломат, не так ли?
– Совершенно верно. Его зовут Куниэда Сэйитиро. Вы помните его? Он сказал мне, что встретился с вами в Саламанке на площади Майор в сентябре тысяча девятьсот тридцать шестого, в год, когда началась испанская гражданская война.
Гильермо поджал губы и закивал с таким выражением, словно вспоминал что-то дорогое ему.
– Ну конечно помню. Куниэда Сэйитиро. Когда я встретился с ним, он был еще совсем молодым. Он нашел мой талисман с горы Нарита, который я тогда потерял. Я и лицо его хорошо помню. Удивительно, что он еще жив.
– Он тоже наверняка удивился бы, если б узнал, что вы еще живы.
– Да, это уж точно. Я ведь тогда был солдатом Иностранного легиона – каждый мой день мог стать последним.
– Насколько мне известно, вы записались в Иностранный легион армии Франко в начале весны того же года, в Сеуте.
Гильермо дважды неторопливо кивнул:
– Правильно, выдав себя за бывшего моряка. Раз уж я принял решение с вами встретиться, расскажу вам все начистоту. В девятом году эры Сёва, то есть в тысяча девятьсот двадцатом году, я вместе со своими родителями и младшей сестрой эмигрировал из деревни Гобо, префектуры Вакаяма, в Мексику. Мне тогда было пятнадцать лет. Пять лет спустя я стал членом работавшей в подполье Мексиканской коммунистической партии. Тогда я и получил свою партийную кличку – Гильермо. И в Испанию я поехал как член партии, по приказу Коминтерна.
– Коминтерна? – переспросил Рюмон, сдвинув брови.
Гильермо усмехнулся. Казалось, он насмехался над самим собой.
