Рюмон почесал затылок:
– Если это так, само имя Сато Таро в поисках этого японского добровольца не поможет.
Куниэда нацепил очки на нос.
– Я бы сказал, найти его вообще невозможно. По правде говоря, однажды я тоже было решил составить список всех Сато Таро, значащихся в телефонном справочнике Токио, и попробовать позвонить каждому. Мне, однако, пришлось оставить эту идею – их оказалось слишком много. – Куниэда криво усмехнулся.
Теперь Рюмон задал вопрос наполовину собеседнику, наполовину себе:
– А вы сами как думаете, жив ли еще этот Сато Таро? Простите, что все время надоедаю вам одним и тем же.
Куниэда призадумался, потом с сожалением покачал головой:
– Нет, полагаю, его, скорее всего, уже нет в живых.
Тикако позвала боя и попросила подлить воды в стаканы.
Рюмон взглянул на часы. Беседа длилась дольше, чем он ожидал.
Он решил задать напоследок еще один вопрос:
– А скажите, пожалуйста, насчет того талисмана, благодаря которому вы и смогли встретиться с этим добровольцем. Я хотел бы попросить вас как можно точнее вспомнить форму того кулона, который был внутри.
Куниэда немного подумал.
– Это было так давно, что мои воспоминания уже довольно смутные. Боюсь, вспомнить все точно мне уже не удастся.
– Из всей вашей истории кулон кажется мне единственным ключом к личности его владельца. Вы не могли бы нарисовать этот кулон, как вы его помните?
Рюмон протянул ему блокнот и ручку.
Куниэда склонил голову и некоторое время, сосредоточившись, сидел неподвижно, затем его рука осторожно задвигалась по бумаге.
Закончив, он показал результат.
Это была странной формы фигура, состоявшая из трех треугольников, соединенных в столбец. Верхний, с отверстием для цепочки, напоминал иероглиф «большой».
– Полной уверенности у меня нет, но, по-моему, кулон выглядел именно так. Он был невелик по размеру, но на удивление тяжел, поэтому я и предположил, что он сделан из чистого золота. По величине кулон был как раз как на моем рисунке. Вдоль – сантиметра три, поперек – пожалуй, полтора.
Рюмон убрал блокнот.
– Спасибо, что уделили мне так много времени. Я, правда, очень рад был с вами встретиться.
Куниэда сказал, что поедет к себе домой, в район Сибуя.
Тикако заявила, что ей нужно съездить куда-то во второй квартал в район Гиндзы. Информационное агентство Това Цусин, где работал Рюмон, находилось у Маруноути – северного выхода Токийского вокзала. Он решил сначала доставить Куниэда на такси до станции метро «Тораномон», затем высадить Тикако в районе Гиндзы и вернуться на работу.
Тикако сперва отказывалась, но в конце концов, уступив его настойчивости, согласилась. Видно, решила, что пререкания в присутствии Куниэда выглядят как-то по-детски. По правде говоря, Рюмон именно на это и рассчитывал.
Высадив Куниэда у станции «Тораномон», Рюмон сказал шоферу, чтобы тот вез их в район Гиндзы, затем небрежно спросил у Тикако:
– У тебя встреча там с кем-то, на Гиндзе?
– Да нет, просто хочу посмотреть в магазине «Итоя» кое-какие письменные принадлежности.
– Письменные принадлежности? У тебя, вижу, интересы все те же. Там что, новинку какую-нибудь продают?
– Да, говорят, запустили в продажу такой черный ящик, в него книгу забросишь, а он ее всю за минуту закладывает в память. Миниатюрный файл со световым дисководом.
Рюмон засмеялся:
– Не хочу тебя разочаровывать, но это газетная утка. По сведениям нашего агентства – я знаю это от заведующего отделом новостей в области экономики, – такой аппарат будет завершен в две тысячи первом году, не раньше. Другими словами, времени выпить чашку чая у нас предостаточно.
Тикако сморщила носик:
– Я не хочу чая. И так за разговорами в гостинице выпила слишком много!
– Но для спиртного еще вроде бы рановато, – заметил ей Рюмон, и девушка засмеялась.
– Когда это ты понял, что для выпивки есть подходящее и неподходящее время?
Рюмон усмехнулся. Как и раньше, она за словом в карман не лезла.
– Не издевайся, прошу тебя. Я, к твоему сведению, уже давно не пил днем, как сегодня. Да к тому же я и выпил-то только два бокала – один шерри-брэнди, один вина. По сравнению с былыми временами и говорить не о чем.
– Это уже точно: тогда ты пил беспробудно, днем и ночью.
Рюмон промолчал.
Снова в груди ожило чувство горечи. Нет, она еще не забыла того, что случилось три года назад, но упрекать ее в этом Рюмон не мог.
В то время ей было двадцать пять, и в ней было что-то ослепительное. Она была не только красавица, но и умница: ее голова работала быстрее, чем компьютер. В ней каким-то невероятным образом совмещались детская непосредственность, с которой она радовалась карусели, с остротой ума, позволявшего ей блестяще рассуждать о Гёльдерлине.[22]
То она была веселой, как солнышко над пляжем, то вдруг мрачнела, как ночное море. Контраст был так же силен, как между светом и тенью в Испании.
