Свете вдруг захотелось хоть как-нибудь ей помочь. Но что она могла? Пытаться поучать годившуюся ей в матери женщину, убеждая её в том, что желание переехать в другой город не делает её виновной в смерти мужа и сына? Или с заумным видом начать нести непроходимую чушь о том, что всё ещё устоится, что не поздно начать всё сначала?
Нет уж. Света пока что очень мало понимала в этой сложной, путаной жизни. Куда ей лезть с советами к человеку, который пережил
А Ирина Глебовна тем временем подняла покрасневшие глаза и тихо сказала:
– Прости меня, моя хорошая. Я правда не собиралась на тебя всё это вываливать. Знакомых, которые всё знают, приглашать не захотела. Думала, вот, сядем с тобой, чаю попьём, поболтаем… – Она снова опустила взгляд на клетчатую скатерть и зачем-то поскребла её пальцем. – Ты беги уже, наверное, а то Федька твой заждался там небось. Хватит тебе на бабку зарёванную смотреть…
Света нахмурилась: как же ей сейчас оставить Ирину Глебовну совсем одну?
…Хотя почему одну? На коленях у хозяйки тихонько лежала верная Софа, да и Ефим с Василисой, перестав играть, вернулись обратно к людям. Кот-здоровяк сидел рядом с плитой, насупившись и обхватив лапы пушистым хвостом. А молодая кошечка, улёгшись на полу у входа на кухню, встревоженно оглядывалась, время от времени поводя ухом. Она почему-то напомнила Свете маленького ребёнка, который никак не может взять в толк, как себя вести, когда рядом плачет кто-то из взрослых.
Нет, Ирина Глебовна одна не останется.
– До свидания, – негромко попрощалась Света и, встав из-за стола, взяла с подоконника свой телефон. – Не провожайте, я сама.
Она осторожно переступила через Василису, бесшумно проскользнула в прихожую, обулась, подхватила оставленные на трюмо ключи и вышла в подъезд.
…Пока она поднималась на свой этаж, она на какой-то короткий миг успела даже рассердиться. То ли на себя – за то, что попросила Ирину Глебовну поделиться своим горем. То ли на саму Ирину Глебовну – за то, что та всё ей рассказала, хотя могла бы этого и не делать. Однако Света тотчас же устыдилась этих своих мыслей. В конце концов, с неё не убудет. Зато до сих пор терзаемой страшной болью женщине она, может статься, хоть сколько-то, но помогла. Хотя бы тем, что дала ей выговориться.
Зайдя домой, Света взяла на руки встречавшего её у порога Федота, крепко обняла его, а затем устроила у себя на плече и, скинув балетки, стала бродить с ним по квартире.
Она надеялась, что прижатый к щеке тёплый кошачий бок и распевное мурлыканье помогут ей избавиться от охватившего её неприятного, гнетущего ощущения. Не тут-то было. Видимо, разговор с Ириной Глебовной не только взволновал её, но ещё и задел какие-то сокровенные и, вероятно, уже успевшие подзаржаветь струнки её души. Что же именно не давало ей покоя? Свете почему-то очень хотелось это понять, и она, продолжая прогуливаться из комнаты в комнату, начала одну за одной перебирать суетливо снующие в её голове мысли.
С одной стороны, соприкоснувшись, хоть и не напрямую, с чем-то настолько ужасным, она как будто ещё немного повзрослела. Так, должно быть, всегда происходит, когда вдруг осознаёшь, что жизнь, которую все вокруг воспринимают как нечто само собой разумеющееся, не вечна и весьма хрупка. Одно мгновение – и искорка твоей судьбы, почти незаметная в величественно-вечном движении всего сущего, может взять и навеки угаснуть.
С другой стороны – и это было куда важнее, – Света безошибочно поняла, о чём таком
Света остановилась у окна и посмотрела на уже полностью утонувший в мёрзлом сумраке двор. Всё это было верно… Но было и что-то ещё. Что-то, что так и сидело в её сознании подгнившей, болючей занозой.
«Самое важное – любить и быть любимой», – вспомнила девушка и печально вздохнула.
Любимой она не была никогда. Однако мириться с этой горькой истиной и не изводить себя тягостными мыслями на этот счёт оказалось для неё куда проще, чем можно было себе представить. К тому же теперь, после расставания с Антоном, она совершенно точно перестала быть
Что же касается того, чтобы «любить», то и тут Света уже давно не замечала за собой каких-либо чувств, для описания которых она могла бы употребить это странное, так бездумно произносимое большинством людей слово. Впрочем, это было совсем неудивительно, учитывая, чем всё обернулось, когда её угораздило влюбиться в первый – и в последний – раз…
