День был чудесный — дождь вымыл долину, а зелень сверкала на солнце, скрывая ее безобразную черноту. Даже угольные конусы на горе по другую сторону реки обладали своеобразной суровой красотой, симметрично созданной человеческими руками на фоне несимметричных красот, сотворенных руками Бога. Катинке припомнилась «Баллада Редингской тюрьмы»... «Нет, не смотрел никто из нас с такой тоской в глазах на лоскуток голубизны в тюремных небесах...»{19} «Над головой голубое небо, рядом высокие горы, а этот дом — тюремная камера, где я буду чахнуть, прикованная собственной глупостью. Но была ли прикована к этой камере и Амиста — юная девушка, которой Карлайон говорил, что происхождение, возраст и состояние не должны препятствовать их браку? Я не могу уйти, оставив ее здесь, но... Откуда я знаю, что эти люди не живут за счет таких ловушек, в которые заманивают одиноких женщин не первой молодости, у которых отложено немного денег в нейлоновом чулке? Что, если Карлайон подсунет мне брачную лицензию и бланк для страхования моей жизни?»
Разносчица молока звякнула бидонами.
— Жаль, что не могу вам помочь, девочка моя. Тут какая-то путаница, но вам лучше оставить все как есть и переправиться через реку в моей лодке.
«Как терпеливы сельские жители! — думала Тинка. — Если тайны их не касаются, лучше оставить все как есть... Эта женщина старше меня не более чем на десять лет, но я дрожу и что-то лепечу, влюбившись как глупая школьница в этого деревенского обольстителя, а она так благоразумна и невозмутима...»
— Вы в самом деле думаете, что я не должна остаться здесь и постараться помочь этой девушке? — спросила Тинка.
— Я никогда не видела здесь никакой девушки, мисс Джоунс, — сказала мисс Эванс и быстро зашагала к задней стене дома, покачивая бидонами.
Тинка вспомнила фразу в одном из бесчисленных писем Амисты: «...Мне не с кем словом перемолвиться, кроме двух слуг и женщины, которая приносит молоко...» Горы за окном манили к себе, предлагая свободу. Она отвернулась от них с той же тоской, с которой заключенный отворачивается от клочка голубого неба.
Карлайон разговаривал с мистером Чаки в холле. Чаки, вновь войдя в роль полицейского, чопорно поклонился мисс Джоунс, взглядом советуясь с Карлайоном, как ему следует себя вести. Тинка была рада, что он будет присутствовать, когда она объявит о своих намерениях. Подбегая к окну, она снова слегка растянула лодыжку и теперь воспользовалась этим, хромая вовсю.
— Простите, мистер Карлайон, если я покажусь вам невежливой, но беда в том... — Тинка покосилась на своего коллегу по заговору, наблюдая за его реакцией, — что я опять повредила лодыжку, когда бежала через столовую...
— Вы хотите остаться? — Сердце Катинки судорожно забилось, когда она услышала нотки радости в его голосе. Он быстро постарался скрыть их, добавив с суховатым кивком, что сожалеет о столь печальном поводе. Но его суровое лицо смягчилось, а на губах мелькнула жалостливая улыбка. Она выглядела такой маленькой, а рот у нее дрожал, как у ребенка. Мистер Чаки наблюдал, как краска медленно возвращается на ее щеки. Бедной девочке придется нелегко, подумал Чаки и вежливо поинтересовался, по-прежнему ли мистер Карлайон желает, чтобы он покинул дом, учитывая... хм... Он бросил взгляд на Катинку.
— Да, — кивнул Карлайон. — Все будет в порядке. Произошло какое-то недоразумение. Вы можете вернуться вместе с мисс Эванс. Я дам вам записку для вашего начальства.
— Я поступил правильно, придя сюда, сэр? — спросил Чаки.
— Да-да, абсолютно правильно, — ответил Карлайон. Тинка видела, что инспектор Чаки начал ему надоедать. Он повернулся к ней: — Может быть, вы передадите с мистером Чаки письмо в отель в Суонси, чтобы оттуда прислали ваши вещи? Дей Джоунс мог бы привезти их.
Итак, мистер Чаки собирался оставить ее в одиночестве. Но если с ней что-нибудь случится, полиция будет знать... Тинка не могла обратиться к нему, как к полицейскому, зато также могла передать ему «записку для начальства». Она вернулась в столовую, взяла бумагу и ручку, написала администраторше отеля, объяснив ситуацию и попросив взять несколько вещей из ее комнаты, а потом приступила к посланию в полицию. Катинка сообщала, что подозревает обитателей «Пендерина», так как девушка, которая жила там, похоже, исчезла, просила выслушать мистера Чаки и обратиться за подтверждением в редакцию журнала «А ну-ка, девушки». Она остается здесь, чтобы попытаться разузнать побольше, а если от нее в течение трех дней не поступит дальнейших известий, значит, с нею также что-то случилось. Заклеив конверт дрожащими пальцами, Тинка направилась в холл с письмом в руке.
Карлайон сидел за столом в соседней комнате и что-то писал. При одном его виде сердце Тинки подскочило к самому рту, упало почти до пяток и снова поднялось, быстро колотясь, но уже оставаясь на своем месте. Она протянула ему письма, держа сверху адресованное полиции.
—- Я передам их Чаки, — сказал Карлайон. — Мисс Эванс пьет чай на кухне. — Он вышел с письмами, и Тинка услышала его голос, зовущий мистера Чаки.
