Немного меньшим по размеру, но самым заметным было запрещённое в России "общество сознания Кришны". Все заключённые цыганской наружности так или иначе принадлежали к этому обществу. Все они были вегетарианцами, носили тюремную робу на фасон индийских одежд. Они регулярно напевали Харе-Кришну и всячески отрицали свою причастность к мелким кражам, за которые тут и оказались. За свою показную и шумную религиозную жизнь регулярно получали от другой группировки.
Самой малочисленной и влиятельной группировкой была ещё одна. Её члены больше всех были похожи на стереотипных белокурых бестий: все они были крепкими, суровыми и дерзкими, держали в повиновении даже авторитетных казахских нацистов. Это были Кашрутовцы, еврейские гопники. Они часто говорили между собой на иврите, ревностно соблюдали шаббат и за неуважение к себе или попытки молдавских махинаторов что-то им продать регулярно доказывали свою богоизбранность самыми что ни на есть кошерными кулаками.
Но главным авторитетом в тюрьме был баба-Люба. Его история была окутана легендами, но одно все знали точно. Никто и никогда не видел его без одежды, но все были свято уверены: этот длинноволосый мужчина средних лет был хорошим врачом. А сидел баба-Люба за то, что проводил несовершеннолетним незаконные операции по "смене пола". Кромсал несовершеннолетних, проводя им относительно умелые подпольные операции по косметическому изменению половых признаков. Как такой маньяк добился авторитета, я не знаю, но, вероятно, он был единственным человеком во всей тюрьме, кто мог оказать заключённым условно бесплатную медицинскую помощь. Собственно со знакомства с ним, я и планировал начать подготовку побега.
Как подойти к главному авторитету, долго думать мне не пришлось. Как только медики убедились, что я не обычный трап с букетом срамных болезней, меня перевели в обычную камеру к трём казахам и одному молдаванину. Никто из них не решался заговорить со мной первым, но и я хранил молчание. В конце концов, два казаха переглянулись, и один из них подошёл ко мне, протянув два кубика сахара.
— Чего молчишь, сладенький? А с людьми поздороваться?
Я молча посмотрел на подкачанного сухощавого зэка и проигнорировал его.
— Ну ладно, — сказал он и многозначительно кивнул второму.
Все трое казахов встали и, грозно напрягая мускулы, подошли ко мне с подушками в руках. Молдаванин залез на свою койку и испуганно свернулся в позу эмбриона.
— Какая кынырная, придётся тебя поучить уйрету.
Моя ненависть к уголовникам в очередной раз выходила мне боком. Однако кое-какие представления о зэках я получил, когда воевал с мафией. Действительно опасные уголовники редко проявляют агрессию сразу. Обычно они начинают с разговоров по душам и объясняют неопытным основные правила игры. А низкоранговые шестёрки ведут себя именно так. Но и мне не хотелось сразу вываливать все свои эльфийские козыри, поэтому я старательно вжался в нары и стал лепетать на польском что-нибудь испуганное и неразборчивое.
Когда казахи уже полезли трогать меня в разных местах, мимо проходил охранник, и я постарался вскрикнуть как можно тревожнее. Тот открыл окошко в двери и громко потребовал успокоиться, пригрозив, что войдёт. Я слегка шлёпнул по руке казаха, который трогал меня за бедро, угрожающе посмотрел наглецу в глаза и ответил охраннику на русском:
— Всё в порядке.
— Ну смотри, — ответил тот и пошёл дальше.
Следующие полдня казахи провели в смирительных рубашках, которые я изготовил для них из наволочек с их же подушек. Первые тридцать секунд они сопротивлялись, но потом были вынуждены признать, что трогать меня — плохая идея. А молдаванин, впечатлённый моим нежеланием взаимодействовать с администрацией, даже пояснил, что и по местным порядкам распускать руки неправильно. В общем, уже на вечернем приёме пищи ко мне подошли два кашрутовца.
— Ты кто?
— Я эльф. А ты?
Кашрутовцы переглянулись и, усмехнувшись друг другу, подошли ко мне ближе, с угрожающей доброжелательностью.
— Манна есть?
— "Манны" нет.
— А если найдём? — усмехнулся тот.
— Буду признателен, — ответил я.
Кашрутовцы прогнали от меня ближайших зэков и сели со мной. Один напротив, а второй рядом.
— Я Цибельман.
— Я Войцех.
Кашрутовцы сначала брезгливо покосились на свои железные тарелки, а я приступил к еде, и они тоже начали медленно есть.
— Эльф, Войцех, — сказал Цибельман, опустошив тарелку раньше меня, — ты что, как баба, что ли?
— Ты про это? — спросил я и потрогал грудь.
— Это для виду только. Бутафория, фраеров разводить всяких. Надеюсь, вы не повелись? — сказал я и раздавил драник ложкой, пристально глядя в глаза Цибельману.