Мое сердце екнуло, прежде чем вернуться к своему обычному ритму. Повисло неловкое молчание, поскольку большинство неправильно истолковали слова Нэша. Я уже пять минут сидела, опустив голову и глядя на печенье с макадамией и белым шоколадом, которые он насыпал в мой рюкзак, когда я не видела.
Во-первых, он был прав, я их обожала. Все, кто меня знал, знали это. Это не было государственной тайной.
Во-вторых, я не могла вернуть их, не привлекая внимания к тому, что Нэш зациклен на том, чтобы накормить меня. Печенья все еще лежали на дне рюкзака, дразня меня каждый раз, как я вынимала угольные карандаши.
В-третьих, я надеялась, он никогда не узнает, что я съела те, которые он дал мне в пластиковом контейнере несколько дней назад.
Щеки Иды Мари порозовели из-за меня. Она похлопала меня по плечу и протянула мне бумажную тарелку.
– Ты уверена, что не голодна? – Ее широко распахнутые глаза избегали Нэша. – Тут так много еды. Кому-то придется забрать остатки домой.
Нэш одобрил наш 3D-проект с минимальными правками, это означало, что пол, шкафы и отделка уже были установлены, а вскоре будет заказана и расставлена мебель. Это также означало, что сегодня я закончу еще позже. Столовая к тому моменту будет закрыта.
«Перестань позволять гордости разъедать здравомыслие, Эмери. Нэш прав. Принимать помощь нормально. Это не сделает тебя менее достойным человеком. Мэгги позволяет тебе шить пальто для нее и детей. Ты позволила Риду устроить себя на работу. Ты никогда не останавливалась перед тем, чтобы получить еду в столовой. Это начинает выглядеть так, будто тебе трудно принимать помощь только от Нэша».
Ободряющая речь ничего не дала.
Я скорее шагну в медвежий капкан, чем приму помощь Нэша. Потому что я предпочитала, чтобы он оставался жесток. По крайней мере, так я знаю, чего ожидать.
– Я в порядке, – я вынула ластик из своего рюкзака, – у меня сегодня планы на ужин.
В столовой, если повезет.
Нэш прищурился. Я облажалась, когда ради Бена решила оставаться вежливой, потому что всякий раз, как я не спорила с Нэшем, мне становилось все более и более комфортно оправдывать нашу близость.
Это никак не повлияло на мою тягу к нему. Он по-прежнему выглядел, как ответ на мольбы одиноких женщин, и я все еще помнила его пальцы внутри себя и мои губы, обхватывающие его член, и эти воспоминания согревали меня ночью.
– Эмери, – Нэш указал подбородком на коридор. Он умудрился превратить мое имя в требование. Как только мы дошли до лифтов, он быстро заговорил: – Ты не ошибаешься, я – не хороший человек. Я не делаю ничего хорошего. Если я и придержу дверь открытой для тебя, то только для того, чтобы взглянуть на твою задницу. Если я делаю тебе одолжение, то лишь потому, что ожидаю того же взамен. Если я тебя кормлю, то только потому, что предпочитаю иметь дело с твоей тощей задницей, чем с гневом мамы. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше.
Но в этих словах не было ничего особенного. Беззубый хаски, грызущий любимую игрушку. Казалось, ему было неловко от идеи накормить меня, и я едва не рассмеялась. Копнуть глубже, и все, что он делает, – бросает деньги на мои проблемы со своим фирменным упорством.
Полная противоположность младшему брату, который обычно угощал меня обедом за свой счет так, что мне не казалось, будто я принадлежу ему, и он никогда не заставлял меня чувствовать, будто принятие его щедрости будет стоить мне души.
Медленно покачав головой, я выиграла время, чтобы сформулировать адекватный ответ.
– Мой отказ принимать твою еду – это не отвращение к добрым жестам, все это связано с тем фактом, что мне не нужны твои сотни долларов на питание, дорогой лосось или еда навынос весом в сорок восемь унций, которая может прокормить десять семей, – мои обутые в конверсы ноги шагнули ближе к его мокасинам от Сальваторе Феррагамо, – деньги не решают всех проблем, включая мои. Иногда я не узнаю тебя, Нэш. Это тебя не пугает?
Я поразила его.
Молния прямо в пустую полость, где должно было быть сердце.
Старый Нэш когда-то оставался без еды, чтобы избалованная Уинтроп могла пообедать. Он никогда не просил о благодарности, никогда не стыдил меня моей дрянной матерью и никогда не заставлял меня принимать его благотворительность.
Он оставлял мне записки, потому что мой тоскующий взгляд следил за записками Бетти всякий раз, как Рид, бегло взглянув, выбрасывал их. Однажды я даже вынула одну из мусорки, принесла домой и представляла себе, будто Бетти – моя мама и она написала эти слова для меня.
Нэш застукал меня, когда я прятала ее под скамейкой в центре лабиринта – параноидальная Вирджиния нашла бы записку и разорвала бы ее пополам. Опершись о железную лопату своего отца, он посмотрел в мое виноватое лицо и протянул руку в перчатке.
Мои дрожащие пальцы уронили записку ему на ладонь. Я молилась, чтобы он не выбросил ее. Вместо этого он одарил меня взглядом, которого я не поняла, и сказал, что щель под статуей Геры – лучшее место для тайника.
