Бенкинерсофобия: Я бы сказал: «Привет, мне нравится твоя задница. Хочешь потрахаться?»
Дурга: Романтично.
Бенкинерсофобия: Я так и думал.
Дурга: Ты не знаешь, как я выгляжу. Может, тебе не понравится моя задница.
Бенкинерсофобия: Ты мне нравишься, значит, мне нравится твоя задница.
Я всегда улыбалась, общаясь с Беном. Я надеялась, что, где бы он ни был, он тоже улыбается.
Дурга: Ты слышал о масаи?
Бенкинерсофобия: Африка?
Дурга: Да. Около четырехсот лет назад у вождя масаи была дочь по имени Насериан. Она встречалась с сыном старейшины деревни, который в итоге разбил ее сердце.
Отец Насериан изгнал его. Когда он ушел, он забрал с собой своих престарелых родителей, сестру, братьев, теток и кузенов.
Дурга: Через месяц Насериан начала встречаться с другим мужчиной, который разбил ей сердце. Когда он был изгнан, он забрал с собой отца, мать, сестру, дядьев, и теток, и кузенов. Численность масаи начала сокращаться, они стали уязвимы.
Дурга: Понимаешь, к чему я веду?
Бенкинерсофобия: У масаи была чертова прорва родственников?
Дурга: Бен.
Бенкинерсофобия: Насериан любила отвисать с придурками?
Дурга: Бен.
Бенкинерсофобия: Масаи нужно отделить государство от дочери, как девяностолетним членам Конгресса нужна пенсия?
Дурга: БЕН.
Дурга: Прекрати.
Дурга: О боже. Ты невозможен.
Дурга: Мораль истории – когда ты действуешь из мести, страдают все вокруг.
Бенкинерсофобия: Я не говорю о мести. Я говорю о сожалении.
Дурга: Месть и сожаления вырезаны из одного материала. И то и другое заразно. И то и другое излечивается прощением и забвением. Я не хочу, чтобы ты страдал.
Бенкинерсофобия: Ты слишком уж переживаешь обо мне.
Дурга: Потому что мне не все равно.
Моя улыбка стала шире, пока я ждала ответа. Не потому, что я не думала, что Бен любит меня. Я знала, что любит, так же как знала, что заставляю его улыбаться и что настоящая причина, по которой мы отказывались нарушить правила и встретиться, не имела ничего общего с правилами.
Мы были кристаллами жеода.
Красивыми.
Прочными.
Блестящими.
Обреченные жить, укрытые внутри уродливой скалы.
Мое беспокойство за Бена вынуждало меня давить сильнее, умоляя его увидеть себя таким, каким его видела я, но я не могла добиться этого, потому что даже жеоды могли разбиться вдребезги. Если мы разобьемся, я потеряю свой компас, свое убежище, свое святилище.
«Эгоистичная, эгоистичная Эмери. Расскажи мне, какой ты хороший человек».
Я шептала магические слова в пустое пространство офиса, пусть даже я знала, что магические слова не спасут меня от этого.
Бенкинерсофобия: Как масаи вообще выжили, если они всех изгнали?
Дурга: История вымышлена, но она доказывает мою точку зрения.
Бенкинерсофобия: Ты придумала для меня историю про масаи?
Дурга: Я знаю, ты смеешься. Прекрати осуждать себя.
Бенкинерсофобия: Дурга?
Дурга: Бен?
Бенкинерсофобия: Я тоже тебя люблю.
Мои щеки все еще горели, когда через десять минут в офис вошел Нэш. Он протянул пакет с дорогой едой из местного стейк-хауса. Все остальные ушли на традиционный вторничный обед с тако, так что в комнате царила тишина.
Он дал мне целых тридцать секунд на то, чтобы я взяла его, прежде чем опустить пакет на журнальный столик передо мной и уставиться на мои горящие щеки.
– Это лосось с лимонником и маленькими зелеными штучками, которые делает ма и от которых ты с ума сходишь.
– Это каперсы, Нэш, и их не делают. Их готовят. – Я постучала ненакрашенными ногтями по экрану телефона, дыша через рот, чтобы не чувствовать запах еды. Мой живот продолжал непрерывно урчать. – Откуда ты знаешь, что я люблю каперсы?
– Серьезно? Вы с папой дрались за них всякий раз, когда мама делала куриную пикату. – Нэш сел рядом со мной на диване, заняв изрядную его часть. Он подтащил пакет ближе к краю стола и вынул черный пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. – Однажды ты перевернула целую тарелку, пытаясь стащить каперсы с тарелок папы и Рида. – Было похоже, что это счастливое воспоминание для него, от чего в моей груди стало неуютно, пусть даже я изо всех сил старалась игнорировать и его, и еду. – Кончилось тем, что мама стала класть каперсы в двой ном размере. Каждый раз, когда она готовила куриную пикату, казалось, будто ешь это зеленое дерьмо с курицей и макаронами.
Мой взгляд опустился, когда он снял крышку.
«Твою мать».
Неужели у меня текли слюнки?
– Бетти все еще готовит куриную пикату?
– Да. Раз в месяц.
Его слова вывели меня из его орбиты.
Из взъерошенных волос, заставлявших меня вспоминать слово «кафуне».
От полных губ, которые раскрывались каждый раз, когда он говорил.
Из его запаха, который мне нравилось красть.
