И он вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Синдик с усилием поднялся и встал перед зеркалом, спустив с себя одежду. Он не видел себя — там стояла девушка. Невысокая, субтильная, довольно спортивная, что выдавали крепкие ноги и жилистые руки. Уродина, покрытая шрамами, хотя их было не так уж и много. «Экспериментальная китайская методика», «заживет, как на собаке», «вернее, как на суке», — обрывчатым калейдоскопом вспомнились фразы, звучавшие последние сутки.
Слова закружились в бешеной пляске, перемешиваясь с видениями и кошмарами, он склонился и застонал, прикрыв рот рукой, чтоб не услышал медбрат. Казалось, что это тело не принадлежит ему, просто его голову обтесали и приделали к женской фигуре. Утонченные скулы, маленькая торчащая грудь с выпирающими сосками, выбритый лобок над ярко-красным влагалищем… «Будет побаливать поясница — тебе сделали кошачий изгиб позвоночника, — говорил Зенон. — Хорошо питайся, принимай лекарства… гормоны, время и жир сделают свою работу очень быстро — у тебя будет такая задница — мама, не горюй! Все бабы обзавидуются». Голова пошла кругом, глаза затуманились от слез. Гермес схватил коробку с расширителями и с силой бросил на пол, а затем достал ножницы и стал отрезать грудь.
— Проклинаю тебя, Буревестник! — кричал он, отдирая кусок кожи. — УБЬЮ!
Дверь распахнулась, и вбежали Зенон с Эскулом. Они отобрали ножницы и сделали укол, после которого конвульсии прекратились. Гермес-Афродита уснул, и во сне его ждали кошмары.
Вторник обещал быть пасмурным. Серые тучи бороздили небосвод, и явление светила было редким счастьем. Сегодня мы прилетели за дипломатом.
Мы приземлились у школы, и солдаты окружили вертолет, ощетинившись автоматами. Несмотря на недавно произошедшие здесь трагические события, я не испытал никакой ностальгии. Я просто не хотел участвовать в этой затее, и не хотел здесь быть.
Я с трудом соскочил с вертолета, стараясь меньше беспокоить ногу с больным коленом. Рядом оказались полковник с женой.
— Тебе оно надо? — Горин окинул взглядом Кракобой, спрятанный в чехле на голени, а затем — мое ружье. — Тебе выдали дробовик, лучшего и желать нельзя.
— Жизнь научила не бросать старых друзей, — ответил я, рассматривая вход в школу.
Звучало пафосно, и тут я, конечно, лукавил — друзей у меня не было вообще, а всех остальных я легко менял на спирт либо антибиотик. А вот Кракобой был очень полезным — я не раз спасался с его помощью. И хотя огнестрел незаменим, но когда закончились патроны, осечка, отсырел порох и прочее — мой клыкастый молот всегда под рукой.
— Пора, — сообщил полковник, махнув группе военных, сосредоточенных в сторонке. — Отряд готов, время начинать. Не вижу смысла здесь задерживаться.
Сидоров и трое солдат — мое сопровождение на всякий случай.
Горин пошел к вертолету, а я напоследок взглянул на его жену, чтоб набраться воодушевления. Сейчас она была единственным, что сглаживало весь негатив. Обычно она ходила в платьях и юбках, даже невзирая на холод или сырость — я успел это подметить. Ансамбль традиционно дополнялся колготами разной плотности — вот это уже регулировалось в зависимости от погоды и температуры. Сегодня же она изменила своему правилу — она была в кожаных штанах типа леггинсов, в короткой бронзово-коричневой куртке и в черных лакированных сапогах на низкой подошве.
Кареглазка встретилась со мной взглядом — и я сделал вид, что мысленно раздеваю ее. Покраснев, она махнула рукой на школу.
— Удачи, Гриша. Принеси его нам — ты сделаешь хорошее дело.
Тысяча викрамов! Вот только не нужно рассказывать о благородстве, — не ответил, но подумал я, поковыляв к школьному крыльцу, где солдаты рассматривали снаряжение. Кажется, там была лебедка, хотя я не уверен — если бы я во всем этом разбирался, то цены мне не было бы. Над солдатскими головами кружили вороны, и мне это показалось недобрым знаком. Подошел Сидоров, гадливо смяв конопатый нос в идиотской ухмылке, и я повел их внутрь.
****
Другого пути в подвал я не знал, поэтому шел по тому самому коридору, где и произошло вторжение краклов. Там, где погибли Саня Щербинин и Семен Иваныч. Сам коридор находился во внутренностях здания и не имел естественного освещения. А потому, освещался он единственно нашими фонарями, превращавшими его в жуткий тоннель. В проходе валялись поломанные козлы и доски, стены были испещрены пулями и осколками, на полу темные пятна от крови, а в конце — расстрелянная покореженная дверь. Но трупов не было — ни наших, ни трескунов.
Чем ближе к двери, тем страшнее, хоть солдаты и дышали мне в затылок. У лестницы я замешкался, поняв, что исполнилось мое дурное предчувствие — подвал действительно был без окон, а значит, и без солнечного света. Гиблые ямы, так прозвал эти места Калугин. Именно в таких подземельях спят краклы, хотя вряд ли, что сейчас они как раз здесь.
— Проходи, — сказал я Сидорову, «поощрительно» положившему лапу на мое плечо. Я бы предпочел пропустить его вперед. — Дипломат там. Прямо и направо. За панелью щитовой.
