Лейтенант заулыбался, скрываясь среди деревьев, и в это время также улыбалась Крылова, продавливая пальцами позвоночник мужа — все прошло как нельзя лучше.
****
Накануне прихода Ашотовны я осознал, что не хочу ее. Я не волновался и не переживал, а трезво оценил ситуацию — и еще одна любовная линия была бы чрезмерной. Секс, конечно, лишним не бывает, но так уж повелось, что он всегда консолидируется с эмоциями, а это уже плохо. Как отвлекающий маневр, история с поварихой была великолепно придуманной и реализованной. Но Наталью я не хотел.
Признаюсь, осознав это, я даже испугался. Кареглазка завладела моими мыслями, я безумно сильно желал… ее бедра, грудь, губы. И глаза — я хотел смотреть в эти карие глаза вечно, тонуть в них, наблюдать в них и искры, и печаль, и оргазмы…
Наваждение — так я обозначил происходящее с нейронами в моем мозгу. Получу, что хочу, и пройдет. Иначе и быть не может. Стук в дверь отвлек меня уже тогда, когда все обдумав, я корпел над закорючками из мчатряновского талмуда. Поэтому подошел к двери я только на третий раз, когда Цербер уже надумал гавкнуть, изогнувшись в извращенном почесывании собачьих причандалов.
— Я собралась уходить! — обиженная Ашотовна ворвалась внутрь вагончика.
— Извини, забыл, — ответил я без какой-либо интонации. — Занят сильно.
Наталья выглядела непривычно без своего белого халата повара, и я рассмотрел ее с некоторым удивлением. Длинное, до колен, цветастое платье с преобладающей гаммой красного цвета, оранжевые мокасины под такое же оранжевое монисто, яркий макияж с малиновыми губами и угольно-черными ресницами, собранные в пучок роскошные черные волосы. Она довольно крупная, и даже полновата, и я не привык к такому — все мои женщины после Вспышки были худыми и чахоточными, так как нормально жрать ни у кого не получалось. Да и вообще, Ашотовна была совсем не в моем вкусе. И все же, я не мог не отметить, что даже со своей пышностью она выглядела вполне соблазнительно. Большая круглая задница под платьем и полная грудь оказались привлекательными.
Я закрыл дверь и вернулся к столу, демонстративно пытаясь сосредоточиться, и подперев скулы ладонями. Разгадка тетради действительно была важной — в моем плане это был кратчайший путь к сердцу Кареглазки. И в ее трусы.
Ашотовна застыла где-то сзади, и я затылком чуял, как она буровит меня взглядом. Затем за спиной послышался вздох, за которым последовали странные звуки, которые я классифицировал, как вторжение в личное пространство. Я обернулся и понял, что не ошибся — повариха подалась лазить по моим вещам, доставать книги с полки, за которыми скоро должна была обнаружить журналы с моделями ню.
— Не трогай ничего! — грубо приказал я. — Извини, я занят — я ведь сказал! Честно, — мой голос стал мягче, а глаза смотрели почти умоляюще. — Наташа, не могу, срочная работа…
Она снова вздохнула, при этом грудь всколыхнула ткань платья. А я вернулся к своему шифру. Так прошло минут 10-20-30, не знаю, но в какой-то момент я забыл о женщине в вагончике. А вот она обо мне не забыла — посидев на кровати и разгладив на постельном белье все складочки, она опять оказалась за моей спиной. Теперь — любопытно заглядывая через плечо.
— А что ты делаешь?
Я даже не смог возмутиться, настолько от гнева отобрало дар речи. Руки задрожали, а левое веко, обычно самое спокойное, задергалось, как частотные помехи на экране телевизора.
— Неужели так сложно… — начал я размеренным тоном, который предвещал Ашотовне неприятности, а она невоспитанно перебила.
— Я не поняла. Ты учишь армянский?
Я готов был ее грохнуть прямо здесь, не обращая внимания на последствия — необходимость отмывания крови и скрытного захоронения. Как вдруг, я понял. И захотел расцеловать Наталью, если мое понимание было правильным.
— Это армянский? — спросил я неожиданно нежно, чтоб не спугнуть недавнюю потенциальную покойницу.
— Ну, да. Вот буква «айб», это «бен», а вот — «дж» и «гх», — Наталья засмеялась. — Айбубен…
Я не понял последнего — белиберда чистой воды.
— И ты можешь прочесть?
Она присмотрелась к тексту, а затем, недоумевающе сморщив длинный мясистый нос и приподняв широкие смоляные брови, взяла тетрадь, чтоб рассмотреть ближе.
— Не понимаю, — сказала она, и я представил, как двигаются извилины под ее шикарной гривой, столкнувшись с этим самым непонятным. — Какая-то бессмыслица… ААА! — выкрикнула она, на миг превратившись в Архимеда, выпрыгнувшего из ванной. — Буквы армянские, а слова-то — русские. Вот оно что!
Я выхватил тетрадь, не веря в свою удачу. Вместо мчатряновских записей я подсунул ей блокнот.
— Сможешь написать все эти армянские буквы и их русские аналоги?
— Конечно, — и она начертила таблицу, в которой слева разместила закорючки из тетради, а справа — русские литеры.
В приступе благодарности я обнял ее за талию.
— Ты же моя чародейка!
