— Нет. Дождись утром Бергман… нет, Антонова, — передумала она. — Я пришлю его с тональным кремом. Тебе нужно замазать царапины, — она склонилась и поцеловала меня — сильно и страстно. — Боже, Гриша, что же мы творим?!
Она растворилась в темноте за дверью, и я еще с полчаса вызывал в памяти, как она уходит, покачивая шикарными бедрами. И вспоминал, как овладел ею. А потом я уснул — не переживая и не волнуясь, не думая ни о чем. Я был счастлив и не догадывался, к каким ужасным последствиям приведет эта ночь. Ведь тогда я еще не знал, что за мной следил Сидоров, и он видел, как мы с Кареглазкой переспали. Я не знал… но был обязан, просто обязан предусмотреть, что этот тупой лейтенант будет занозой!
Эти видения — просто сны — но они словно вспышки на солнце, сжигающие сетчатку и серую шершавую кожу. И так точно, как ультрафиолет, эти видения причиняют боль… Что-то идет к нему, протянув руки и блистая в темноте, и этот свет притягивает, как магнит.
Человеческая пещера. Яркие цвета. Она держит его руку — и ее глаза проникают внутрь него, в глубину чего-то, что он не понимает. «Сканеры» рефлексивно изучают ее кровеносную систему, оценивают количество жира и наличие раковых опухолей. Среди костей и удивительно сочных мышечных волокон пульсируют три сердца. Они выталкивают аппетитную кровь асинхронно, сбиваясь с ритма каждый раз, когда Мара улыбается ему.
Но что это такое — улыбка? Звериный оскал? Намерение атаковать? Желание подчиниться? Или подчинить его? Он забыл.
В ней плоть и кровь — но почему она не является дичью? Почему зрение и нюх отказываются воспринимать ее пищей? Внезапно он видит ее рядом с собой в темном подземелье. Только что она рядом, и вот уже ее нет. Слабые существа — дичь — вдруг сами стали хищниками, и похитили Мару. Когти впились между ребрами… почему пустота внутри испепеляет больнее, чем раскаленный солнечный свет, в котором он чуть не сгорел? Почему плоть не может насытить его голод? Почему он разъярен каждый раз, когда видит Мару в своей голове? Что за странная боль — когда на самом деле ничего не болит!? Коготь черкнул по ребру… вонзаясь глубже… кровь заструилась по ладони, напомнив его цель — вернуть Мару.
Охотник прекратил покачиваться, открыв глаза. Подчинивший его Дылда находился возле выхода, и безмолвно созерцал отступление ультрафиолета за горизонт. Они уже познакомились друг с другом, и для Охотника это всегда был неприятный опыт. Первое время первый же инстинкт снова и снова гнал его на юг, но все попытки бегства закончились страданиями. Пока лучше не рисковать — Дылда раздавливал черепушки строптивых сородичей, как орехи, хотя Охотника до сих пор щадил.
С каждой минутой в пещере становилось темней, и едоки один за другим выходили из спячки, медленно, как жуткие биомеханизмы, разминая удлиненные когтистые конечности. С раздраженным шипением они реагировали на случайные прикосновения соплеменников. Хобот Дылды затрещал, как испорченная розетка, и стая стала выбираться из логова. Настало время охоты — и никто в этом не был равен Охотнику.
****
Спустившись со скал на шоссе, едоки учуяли аромат пищи. Вожак обнаружил окровавленную рубашку, а Охотник, обладавший уникальным нюхом, направился на восток, указав, куда следует двигаться.
Уже через пару часов, когда опустилась полнейшая темень, они достигли Путиловки. Среди серых бетонных коробок на асфальте перед двухэтажкой светились пятна крови, как огромная неоновая реклама.
Стая приблизилась. На балконе, расположенном чуть правее от входа в дом, звучал звонкий человеческий голос, и едоки молниеносно среагировали, подпрыгивая вверх. Они лишь привлекли внимание, оставив на кирпиче глубокие борозды от когтей.
Выстрелы встряхнули поселок и наполнили воздух запахом пороха. А затем еще, и еще… с балкона заработал скорострельный пулемет, решетя пространство пулями. Один из едоков получил с десяток попаданий в туловище, прежде чем одна из пуль не отшибла ему половину черепной коробки. Другие бросились искать укрытия.
В приотворившейся двери показались слабые человеческие особи, от которых исходил безумный страх и странная решимость. Снова раздались выстрелы, теперь достигающие голодных и там, куда не попадал пулемет. Один из трескунов был выпотрошен огнем балконной батареи.
