Клянусь волосами Перекрестницы и тем рубином, что на моей груди, — это местный завсегдатай. Из первого круга знати, из тех, кто даже не носит свой герб. Игрок, любитель женщин и дуэлянт, который разбрасывается оскорблениями направо-налево, потому что кровь его горяча, и ему хочется, чтобы она кипела все время.
Мне его даже немного жаль.
— Отчего же, — неспешно цедит Рихард, — в глуши отлично учат осаживать тех, кто забыл о вежливости. Хотите урок или два?
Черноусый прихлебывает из бокала с высшим изяществом. Поигрывает, посматривает на остатки вина, будто решает: не выплеснуть ли кому-то в лицо? И усмехается мне, как бы говоря: увидишь, что будет.
О, дорогой красавец, я не хочу увидеть, что с тобой будет, потому мне пора вмешаться.
— Лапушка, — выпеваю я и касаюсь локтя своего покровителя-на-сегодня. — Зачем давать уроки в таком месте? Я с удовольствием подарю этому господину немного своего тепла. Он согреется надолго и забудет нескоро: у нас Лейре Ядовитого Жала хорошо учили дарить тепло, почти так же, как готовить медленные яды.
Усмешка черноусого немного выцветает, глаза бегают, словно пара испуганных шнырков, и сейчас он все же попытается нарваться на дуэль, так что нужно дать ему достойный путь отступления.
— Ведь прекрасный господин не откажется выпить со мной? Нойя так любят сладкие вина…
И аристократ оживает, бросает на Рихарда торжествующие взгляды, и уверяет, что сейчас — о, сейчас он сходит, принесет вино, которое мы разделим…, а потом, может, будет еще чего и послаще. И посылает мне многозначительную улыбку, и теряется в толпе, словно утопающий в море.
Все тропы Перекрестницы, я уже и забыла — как это весело: играть. Расточать многообещающие взгляды, и соблазнительно покусывать губу, и давать едва заметные знаки небрежным взмахом руки…
— Лапушка? — спрашивает углом рта Рихард. Ему, кажется, тоже весело.
— Сладенький, я же должна как-то проявлять свою горячую привязанность, — бережно поправляю булавку на его сюртуке. — Как ты собирался усмирять этого неосмотрительного мужчинку? Рукоприкладство в среде аристократов считается недопустимым, значит, тебе пришлось бы выходить на поединок. А ты знаешь дуэльный кодекс? Или, может, — смеюсь тихонько, поднимаюсь на цыпочки, чтобы шептать ему на ухо и выглядеть безмятежной. — Ты показал бы ему силу своего Дара?
На ладони у Рихарда нынче — фальшивая стрела, а этот кутила, которого и Премилосердная Целительница не смогла бы наделить умом, был магом ветра.
— Ну… дорогая, не забывай, что по легенде на моем счету несколько загубленных на дуэлях жизней, — обворожительно улыбаясь, отвечает Рихард. — Так что кодекс я почитал. При разности Дара бой состоялся бы по принципу Тантэйса — два равно неудобных оружия для соперника, так что у меня был бы шанс…
— Умереть, если бы оказалось, что этот красавчик годы побеждал в поединках именно по этому принципу?
Веселье кипит во мне — лучшее варево, что я знаю. Поднимается из ниоткуда — вместе с музыкой — и зовет в круг: жаль, здесь нет костров, и кувшинов вина, и поющих нойя…
— Ну, мне же нужно как-то привлекать внимание.
Красотка Койра Мантико бросает на Рихарда один взгляд, другой… переводит еще на какого-то красавчика — их, красивых, здесь много…
— Убивать ради взгляда красавицы — не всегда выход, сладенький, — шепчу я, и звеню смехом, будто услышала отменную шутку — пусть видят. — Есть другие пути. Идем, потанцуем, здесь этого никто не умеет, видишь?
Как они нелепы в своих платьях из таллеи, с опушкой из меха йосса, как неловки в своих сюртуках, как смешно дергаются там, как деревянно склоняются над рукой дамы — а ведь в зале живет и властвует антаретта, «Танец страсти», который знать принесла под своды своих дворцов от нойя, который знаменитые композиторы переписали и переделали, и лишили половины зажигательности, но который еще жив и манит… ах, манит расправить крылья и уйти в настоящий вихрь.
И наполнить ночь настоящим пламенем.
Рихард берет мою руку, касается губами — приглашение принято. Но глаза его насмешливы.
— Хочешь заставить Лайла ревновать? — шепчет, когда я обвиваю его шею руками и мы делаем первый неспешный проход среди неуклюже толкущихся гостей. Это — «встреча», первая часть танца.
— Почему нет, — мурлычу я, и меня подхватывает музыка антаретты, я делаю шаг, скольжу мимо Нэйша — томительно медленно, так, что он легко нагоняет меня и перехватывает почти соскользнувшую руку. Закидываю ногу ему на бедро и, ослепительно улыбаясь, шепчу: — Как жаль, что заставить ревновать Гриз тебе не под силу, правда?
Небольшие уколы только придают танцу страсти, как укусы — поцелую. Плавное движение плечом, отбрасывание головы, отступаю назад, ведя за собой его руку — ах, как не хватает сейчас юбки нойя, вышитой языками пламени, можно было бы сделать поворот и гореть!
Рихард притягивает меня обратно, поворот — и неспешная прогулка в три, пять, шесть шагов. Руки танцуют сами, и плечи идут вслед за музыкой, и поворот, отклониться на его руки, поворот, мои крылья почти расправлены…
Как не хватает юбки нойя и хорошего танцора рядом.
