– То-то и оно, что ни вам, ни мне это не известно, да и актер из вас вряд ли получится. Так что ваша задача ни с кем в беседу не вступать, обращать на себя как можно меньше внимания, что в вашем положении вполне объяснимо!.. Наш Семен Михайлович не на богадельню, а на революцию жертвует, да еще такую сумму! Завтра ему на пароход, а сегодня вечером, попозже, он встречается с господами революционерами! Сидит у себя в комнатах, здесь же обедает, выходит чаю попить и газету почитать, этого достаточно. Наше с вами свидание не подозрительно, считается, что мы познакомились во время моего прошлогоднего вояжа по Северной Америке, и я вам подсказал, как лучше всего употребить капиталы.
– Роль у вас незавидная, Алексей Федорович.
– Я с малолетства на государевой службе, Дмитрий Иванович, – сказал Алябьев твердо. – В секретных операциях участвовал не раз и не два. Ничего зазорного для себя в этом не вижу. Служу отечеству, как считаю нужным.
Шаховской уселся так, чтобы не видеть в зеркале отражения Семена Михайловича.
– Я вот тут принес вам газету «Toronto Mirror», как раз недельной давности. Вы ее для правдоподобности с собой возьмите в буфетную и читайте.
Шаховской посмотрел на газету.
– И записка! – воскликнул Алябьев.
– Какая записка?
– Вам принесут записку, в которой назначат встречу, если до вечера все пройдет благополучно и согласно нашему плану. Кто и когда вам ее доставит, я сказать не могу. В записке будут указаны время и адрес. Когда пойдете на Малоохтинский, не забудьте взять ее с собой. В саквояж, кроме приманки, ничего не кладите. Вас непременно будут обыскивать, не нужно лишних вещей, они могут вас выдать.
Дмитрий Иванович кивнул на саквояж желтой кожи, стоявший на столе.
– Там ничего и нет, можете сами убедиться.
Он решительно не ожидал проверки, но Алябьев подошел, щелкнул замком, заглянул. И улыбнулся.
– Что ж это вы? Бриллианты так в чашке и оставили?
Шаховскому и в голову не пришло их перекладывать! Настолько неправдоподобной, корявой, глупой казалась ему вся затея, еще несколько дней назад представлявшаяся блестящим планом спасения отечества! И накладные усы – последний штрих, – как насмешка, и газета недельной давности, и этот роскошный номер в гостинице «Европа» походили на реквизит и декорацию к второсортному водевилю, и сам он в роли то ли шпиона, то ли тайного агента, субчик в полосатых брюках!..
Хорошо, Варвара не видит.
– Хотя, может быть, это даже и правильно.
– О чем вы?
– О чашке. Производит впечатление правдоподобия. Обещали чашку бриллиантов, вот, пожалуйста, чашка!.. Все честь по чести.
– Алексей Федорович, я согласился на предложение Петра Аркадьевича только для того, чтобы предотвратить кровопролитие и новую волну насилия в России. Поверьте мне, ни в каком другом случае…
– И вы мне поверьте, князь! Всякий раз, когда наступает этот самый «случай», как вы изволите выражаться, приходится выбирать между скверным и очень скверным! Ни разу еще не было, чтоб выбрать между хорошим и чересчур хорошим. Вам ваша роль не по душе, да оно и понятно. Вы депутат, привыкли с трибуны выступать, а не таиться и в накладных усах дефилировать. Ежели дело благополучно закончится, бог даст, вам больше никогда в жизни не придется совершать ничего подобного, да и об этом забыть поскорее.
– А если забыть не удастся? Совесть не позволит?
– Так вы ей объясните, совести-то, что по-другому никак не получалось поступить. И так плохо, и эдак нехорошо. Только я одно знаю, князь, – тут Алябьев улыбнулся, – как ни плох закон, как ни дыряв, все равно поступать должно только по закону. В парламенте дебаты вести – милости просим, а на железной дороге людей взрывать мы не позволим.
– Если бы так не опоздали с парламентом, если бы раньше-то народ свой послушали, может быть, не было бы никаких взрывов!
– Согласен. Только сейчас-то что делать?
– Видимо, то, что мы и делаем, – желчно сказал князь. – Представление разыгрывать, чтоб ничего не подозревающих людей в ловушку заманить!..
– Так ведь преступники они! Или мы их, или они нас.
– Впрочем, Алексей Федорович, это я, скорее, сам с собой дискутирую. Решение давно принято, теперь нужно до конца идти.
– Неплохо бы еще живыми остаться, – договорил Алябьев, в зеркале поймал взгляд Шаховского и усмехнулся. – Если что, как говорится, не поминайте лихом.
– И вы тоже.
– Значит, в буфетную и больше никуда. С богом!..
Алябьев тихо притворил за собой дверь, и Шаховской, то есть Семен Михайлович Полозков из Канадского Доминиона, остался один. Некоторое время он смотрел из окна на Невский проспект, ожидая, когда из-за угла появится котелок Алябьева, не дождался, посмотрел в зеркало, передернул плечами брезгливо, уселся и развернул газету. Читать не смог.
