…Как с ней договориться, с совестью-то?! Что именно ей сказать, чтобы она поверила? Как убедить ее в уместности этого маскарада и представления, в необходимости участия в тайной операции? В Думе, которую хоть и шатает из стороны в сторону, хоть и недовольны ею со всех сторон и того гляди разгонят, а все честнее получается! По закону, как выразился только что депутат Алябьев, оказавшийся секретным агентом.
В половине пятого Семен Михайлович спустился в буфетную, спросил чаю, сел в самый темный угол и наставил усы на канадскую газету недельной давности. Посетителей было не слишком много, и сколько он ни вглядывался из-за газетного полотна, разобрать, кто из них «наблюдатель», не мог. Двое, по виду присяжные поверенные, пили чай и громко обсуждали сегодняшний день в Думе. Старик, похожий на камергера, читал «Русский инвалид», вздыхал и хмурил брови. Дамы, одна помоложе и другая постарше, ели пирожные, переговаривались по-французски и делали замечания девочке лет двенадцати, изнемогавшей от скуки. Франт в белом галстуке за колонной пил шампанское и качал ногой, и не сразу Семен Михайлович узнал в нем знаменитого поэта.
…Может, ошибается секретный агент Алябьев? Нет никакого «наблюдателя»?
Чай отчетливо отдавал новейшим немецким клеем, усы подмокли, и то и дело его тянуло почесать под ними губу, но страшно было, что отвалятся.
«Что будет завтра в это время? В пять часов вечера? В Думе будет идти очередное заседание, какие-то люди станут пить чай в буфетной гостиницы «Европа», на Невском будет шуметь толпа и двигаться экипажи, а что станется со мной?.. Даже если не случится ничего особенно страшного и я останусь жив, что со мной станет? Кем я буду завтра в пять часов вечера, если не умру?»
Странная штука – согласование времен. Как согласовать прошлое, настоящее и будущее, чтобы получилось нечто цельное, без пропастей и разрывов? И чтобы во всех временах остаться собой, не изменив себе в чем-то главном? И что есть главное?.. Служение? Любовь к отечеству? Но ведь «господа революционеры» тоже служат своему делу и уверены, что поступают правильно, а он, князь Шаховской, не уверен ни в чем!.. Он собирается выманить их из логова – вон даже приманка приготовлена, – для того, чтобы убить. Да, да, он сам не станет стрелять и висельных приговоров подписывать не будет, но ведь в конечном итоге он отправится сегодня на Малоохтинский для того, чтобы… убить. Вот и получается – насилие в ответ на насилие, кровь за кровь. Что там отец Андрей говорил о милосердии и о том, что свет не рождается из тьмы?
Кажется, он как-то не так говорил, но сейчас князь не мог вспомнить, как именно.
В минуту итогов, а может быть, и расплаты за сегодняшнее придется отвечать, и не только перед самим собой, вот в чем дело. И ответы не удастся подготовить заранее, вызубрить наизусть, прежде необходимо будет их искать, докапываться, взвешивать на внутренних весах собственных представлений о порядочности, чести, долге.
Оставшийся до вечера день прошел худо, в тяжелых мыслях и почти в горячке. Шаховской знал, что «на дело» все равно идти придется, о чем бы он сейчас ни думал, как бы ни осуждал себя за неблаговидную, почти шпионскую роль. Опять выходило кособоко – прав Столыпин, который на террор отвечает казнями, но он не может быть прав, потому что казни только распаляют гнев, все равно что рану лечить, поливая ее кислотой!..
Лежа в жидких майских сумерках на жестком гостиничном диване, князь поклялся себе, что более никогда ни в каких операциях такого рода ни за что участвовать не станет, а в Думе – если только останется жив! – вновь поднимет вопрос о казнях и арестах. Так нельзя, нельзя!..
«Как можно?» – вот самый трудный вопрос.
В девятом часу из-под двери раздался шорох, как будто завозилась мышь. Шаховской вскочил и посмотрел. На полу белел листок бумаги.
«Все готово. Будьте сегодня в 11 часов вечера в известном вам доме на углу Малоохтинского. Если придете не один, сделка не состоится. Полагаюсь на ваше благоразумие».
Подписи, разумеется, нет.
Дмитрий Иванович перечел записку и зачем-то сунул ее в саквояж.
Ему просто необходимо было занять себя хоть чем-то, он позвонил и спросил ужин. В ожидании, когда его принесут, мерил комнату шагами, раздумывал, не протелефонировать ли Варваре Дмитриевне. Впрочем, раздумывать было нечего – телефонировать нельзя. Но мысль о том, что она где-то поблизости – пару улиц пройти – и думает о нем, беспокоится, волнуется, была ему отрадна и несколько разгоняла тьму, скопившуюся в душе за этот невозможный день.
Развлекая себя, он представлял, что она сказала бы, увидев его в роли Семена Михайловича Полозкова из Канадского Доминиона, особенно относительно усов. Пожалуй, Генри Кембелл-Баннерман и вовсе не узнал бы его, рычать бы принялся!..
