– …А есть другие способы казаться умнее, вы не знаете? – без предисловий и приветствия заводит незнакомец со мной странные речи. – Я тоже. А вам и не надо. Сразу видно, разумный человек, слов зря не бросает, на пьяных внимания не обращает. Ну и правильно, молчите, держите дистанцию, не давайте повода. – И как ни в чем не бывало достает зажигалку из кармана, но внезапное продолжение собственной мысли мешает ему прикурить. – Кому хочется пьяный барагоз слушать? Не вижу, не слышу, не говорю. А то лезут всяко-разные в душу и как начнут нести околесицу. Столько представлений и понятий на свете, которые не стоят даже предлогов и союзов. – И, бросив на меня рассеянный взгляд, снова отвлекается от сигареты. – Я так вижу, люди вас немного пугают? А меня вообще все они пугают. И их происхождение тоже. Я как-то любил все представлять по-старому, как учили: маленькая капля, помещенная в питательную глину, – вот что мы такое. Прекрасно и непостижимо. Творение, одним словом. Ну, глядя на вас, в этом, конечно, сложно разубедиться. Где вы были раньше?.. А теперь мы просто стволовые клетки, помещенные в благоприятную среду. Все установлено и доказано. Божественное ли творение человек, если его колоссальные способности можно воспроизвести? И то, на что уповаешь, что создало тебя, может оказаться просто генно-инженерным вмешательством. А я не хочу зависеть от себя подобного только потому, что тот видит дальше меня. Мне бы хотелось верить во Всемирный разум. «Мысль о тебе, Учитель, спасительна». – Он наконец вспоминает о сигарете, но губами все равно не притрагивается. – Потом, правда, вспоминаешь: ведь было в жизни провидение, случалось чудо, про которое когда-то неблагодарно забыл. А было ли? Начинаешь сомневаться. Сны и туннели при клинической смерти, любые другие чудеса уже не канают. И не учитывать опыты естествознания тоже нельзя. Вы на филфаке никогда не учились? Страшно интересно давать научные объяснения. История человечества интереснее, чем само человечество, его современное развитие, которого, в общем-то, нет. Нет, ну могут быть, конечно, еще чипсы со вкусом щебня, хотя я ведь только в судьбу и верю. На что еще надеяться, если нет предопределенности? Страшно быть предоставленным самому себе. Правильно говорят: без напарника во Вселенной трудно. Хотя предопределенность может быть порочной. У меня волосы дыбом становятся при мысли о родителе своем. Я дерьмо дерьмом оказываюсь. Отродясь. Заранее. А вспомнишь те десять аксиом для сохранения, так и легче становится. Пусть это единственное, что мы понимаем из того, что нам оставили в древних книжках. Дверь прикрытой оставили. Для следующих. Или вы тоже думаете, что мы цивилизацию с нуля сотворили? Такие достижения еле ума хватило унаследовать. Вы на себя хотя бы посмотрите. Вы ведь с Атлантиды. В вас, такой маленькой, храбрости и мудрости больше, чем во мне и в них, вместе взятых. – И он кивает в сторону сидящих на остановке.
И, наконец, прикурил.
«Да уж, видать, ему голову хорошо напекло», – жалею я его отчего-то.
Когда Хаят наконец выбралась из леса на обочину, молодой человек поспешил ретироваться, сказав напоследок:
– А если вы сейчас скажете, что учитесь в пищевом, то, по мне, лучше в Атлантиде и оставались бы. Куришь? – предложил мне последнюю, забыв, что «не летаю я на Марс».
Продолжая проживать обращенный ко мне потерянный взгляд и нетрезвый монолог, я не сразу ответила. А он и дожидаться не стал: бросил пустую красненькую пачку в траву и ушел восвояси.
Подбежавшая Хаятка, на ходу оправляя юбку, подозрительно оглядывает меня.
– Чего надо этим алкашам? Разговаривала с ним? Смотри, они все туберкулезники.
– Время узнать хотел.
– У-у, сразу видно – туберкулезник.
Наконец вернулись в душный салон, пропахший бензином и выхлопными газами. И наш ламповый автобус, похожий на подслеповатого филина, снова выбросив клубы вонючего дыма, поковылял дальше. На меня вдруг такая тоска безысходная наваливается с хрипом! Подобные удивительные встречи могут повториться, только если совсем не думать о них. А совсем не думать я не смогу. Разве что судьба очень сильно сжалится надо мной. А она не сжалится. Меня привыкла жалеть только Хаят. А Хаят не захочет знакомить с теми, кто водяру на жаре глушит, а потом пристает с нездоровыми разговорами и угощает сигаретами. Что Хаят вообще может понимать в своем возрасте? Ведь она не слышала его слов, не видела его и никогда не узнает, что минутный разговор со случайным прохожим способен дать пищу для продолжительных впечатлений на весь оставшийся путь и на много, много, много дней спустя.
Дядя Гера на обратном пути после своей «встречи», как полагается, набрался и завалился у себя. Залечил душевную рану и забылся целебным сном.
Предусмотрительный Малой смазывал масленкой предательски скрипящую дверь. Это чтобы ночью со свиданок своих возвращаться незамеченным.
Черная курица давно ушла с грядок, и я втихаря от Люси еще долго в саду поливала себе ноги из шланга.
