– Что-то вы загуляли, – подлизывается Люся, только бы я Хаятке не пожаловалась.
После коров она сидит в своем любимом углу на летней кухне. Там у нее за веретеном припрятан самогонный аппарат. Она его стесняется. Люся, она, как Цезарь, все успевает, кроме одного:
– У меня сил нет ухаживать за вами. Сама о себе позаботься, душа моя. Сама согрей. Любить свой желудок надо, а не собак гонять. Не ест ничего, тоже мне.
«Согрею, куда денусь, – ворчу про себя с чистыми ногами, – будто ты до этого грела».
Люся, как и Хаят, ребенок войны. Для них не только хлеб всему голова. Для них Мужик всему голова. Мужик – кормилец, воин, защитник. И когда Мужик приходит домой, это все равно что с войны. Все остальное становится неважным. Все остальное отставляется в сторону. Тут же накрывают на стол, ставят перед Мужиком его законную тарелку первого, второго и так далее, все, что душе угодно. На Малого это правило распространяется. На дядю Геру – нет. И на меня, разумеется, тоже. Могу и сама себе разогреть.
Вижу на столе забытые мужские наручные часы. Догадываюсь, кому принадлежат, и быстренько, пока Люся не видит, прячу в карман.
– Куда ездили? – допытывается она.
«На кудыкину гору», – мысленно огрызаюсь и молча жую.
– Небось, обижаешься на меня до сих пор?
Сейчас я сказала бы, что она Captain Obvious, но тогда про него еще не знали, а с английским у меня до сих пор беда. Единственное, что доступно: «Ла́ндан из зэ кэ́питал оф Грейт Бритн». Но вслух успокаиваю ее:
– Правильно сделали. – Так и не пересилила себя, чтобы перейти с новой бабушкой на «ты», и вдруг леплю глубокомысленное, мне не свойственное: – Человек создан для одиночества, ничего другого не бывает.
Хаят, услышав от меня такое, потрогала бы внучке лоб, достала бы градусник. А Люся не удивилась, напротив, поддержала разговор:
– А чего ты хотела от этой жизни? Да ты еще маленькая, потосковать наперед можно. А вот в старости кто бы вспомнил. Надо всегда что-нибудь придумывать, чтоб молодежь-то в тебе нуждалась, просилась. Когда нужна, всегда хорошо. Людскими страстями, душой их питаешься. Я вот, когда помирать стану, тебе кое-что расскажу про это. Ты сможешь, я иногда смотрю на тебя. Сколько зла на свете, о котором люди не подозревают, не видят и не верят. Потому оно и живет. И это все можно. Зло тоже полезно бывает…
«Во дела!» – холодею я от ужаса, быстренько доедаю и бегу к Малому.
На самом деле Малой не ведет меня в тот вечер на дискач. И ни в какой из вечеров не ведет. В который раз подряд тащит через заброшенный парк на стадион. Чем ближе к нему, тем сильнее тянет чем-то неуловимым, сладко щемящим: сезонными кострами, сырыми опавшими листьями, молодыми губами, смоченными пивом и поцелуями.
На «трибунах» стадиона (дюжина скамеек для зрителей) обычно сидят в нарочито расслабленных позах и занимаются «безобидными» вещами: пьют по кругу из общего кругаля, пробуют сигареты с разными фильтрами, обмениваются сплетнями, устраивают разборки (и даже стенка на стенку по большим праздникам или в сильном подпитии). И все под гитарное бренчание, безответственное сквернословие. Но иногда, и даже все чаще, здесь находят окровавленные шприцы, использованные презервативы. Тогда, особенно в холодную погоду, устраивают мини-субботник: все сгребают в кучу, разводят костер и греются возле него. Ветер и мир взрослых сюда не проникают.
Но мне с Малым здесь нечего бояться. Все уже знают, чья полковничья дочка приехала учиться в Буре. Я на особом положении, все уже усвоили общую ко мне расположенность. И все же стараюсь как-то больше помалкивать в этих взрослых компаниях.
Навстречу из темноты выплывают лица, все как один ручкаются с Малым, сплевывают, закуривают, с интересом уставляются на меня.
– Здравствуй, здравствуй, борзота! – обращаются к нему. – У-у, у борзоты охрана!
Малой выставляет меня вперед себя, озорно предлагая:
– Фотография с обезьянкой, фотографируемся с обезьянкой. Недорого. Один затяг и три глотка.
Я не успеваю обидеться. Видимо, уже привыкла к здешнему стилю общения!
– Не ссы, Маша, все будет наше, – шепчет мне брат, – сюда с деньгами придешь – напьешься. Без денег – все равно напьешься, – «успокаивает» он, прежде чем кинуться к своим знакомым. – Здоро2во, кучка фак ю!
И начинается! Кому не успел, демонстрирует новую серьгу, которую прячет от Папы, соревнуется в зубоскальстве, в умении, благодаря интонации и мимике, облекать обычные фразы в подобие шутки. После его команды (Малой тут неплохо распоряжается) несколько рук вдруг подхватывают меня и, вовремя потеснившись, дружно усаживают на спинку скамьи. И я окончательно тону в безудержном гудеже. Пока все глушат водку, самыч или коньяк (в зависимости от того, кто угощает), я среди этих пьяных туловищ могу спокойно сморкаться в платочек и примерять на себя окружающее. Я вряд ли когда-нибудь стану пить, как дядя Гера. Я насмотрелась. Со стороны это всегда отвратительно.
