Дядя Гера непонимающе заморгал на меня.
– Смысл туда переться? – объясняю ему.
Я думала, он единственный, кто поймет и поддержит меня сейчас, но он вдруг вцепился в мои плечи (откуда силы взялись?) и легонько потряс, как тряпичную куклу:
– Ты че, малая, прикалываешься? Снегурка! Никакого смысла здесь нет. Просто, когда в семье случается беда, все собираются, чтобы помочь и поддержать друг друга. И когда радость – тоже. Для этого родня и нужна…
Все ты правильно говоришь, Герочка. Все верно. Только как же я теперь вернусь к ним ко всем? Как я буду знакомиться с отцом, который, оказывается, тут на днях накидывал удавку на живого человека, пусть и не самого хорошего. Как буду утешать старую больную женщину, чьего внука (вместе с его девушкой) час назад невольно отправила на тот свет? Как буду дочитывать покаянное, насквозь лживое письмо матери, которой настолько на меня класть, что не в состоянии даже ради меня взяться за ум.
От присутствия дяди Геры и его слов меня все же накрывает накопленными страхом и болью. Запоздалое чувство раскаяния, жалости, неизвестности – все разом настигает меня. Боженька, что же мне делать? Что же мне с собой делать? Один Ты у меня остался, подскажи. Столько людей вокруг, а подсказать некому. Впереди темнота. Как выражаются грамотные люди, жизненная перспектива сузилась. А я говорю, что у нас в Буре экономят на уличном электричестве.
– Мадмуазель! – воскликнул он. – Ваш батюшка просит вас к себе. У нас большое несчастье. Господин Фредерик дрался на дуэли; он получил удар шпагой в лоб, и врачи отчаялись его спасти; вы едва успеете проститься с ним, он уже без памяти.
– Бедный молодой человек! – громко произнес Вотрен. – Как это можно заводить ссоры, имея тридцать тысяч годового дохода? Положительно, молодежь не умеет вести себя.
– Милостивый государь! – окликнул его Эжен.
– В чем дело, взрослый ребенок? Разве дуэли происходят в Париже не каждый день? – спросил Вотрен, невозмутимо допивая кофе, в то время как Мишоно, не отрывая глаз, глядела на него с таким вниманием, что ошеломившее всех событие прошло мимо нее.
– Викторина, я поеду с вами, – сказала г-жа Кутюр.
И обе они помчались в дом Тайфера, даже не надев шляп и шалей.
Перед уходом Викторина со слезами на глазах посмотрела на Эжена таким взглядом, который словно говорил: «Не думала я, что за наше счастье я заплачу слезами!»[9]
Эдик Часов был сыном своего отца. Оба производили на людей сильное впечатление. Но теперь, оставив всех, они плыли по реке тихой,
Наконец Капитан заводит их в одну из проток. Долго сквозь заросли склонившихся ив маленькая одновесельная лодка пробирается к заливу. Юх чертыхается: так мудрено спрятать речную яхту с безалаберной командой. То и дело поглядывает на Эдика Часова. Тот весь в себе. Юху не по себе от предположения, что сын его думает о той девчонке, татарской дочке Большого. Но он ошибался: Эдик Часов думал о матери.
– Эдик, забей, тебе это не идет! – советует парню. – Человеческую пену в котле жизни надо смело снимать шумовкой. Кто счастлив, тот и прав. Каждый переживает свой страх, свой бунт. Я уже свое пережил. Ты не представляешь, как это здорово, когда все получается только потому, что очень сильно хочется и приложил для этого все силы. Надо делать то, что хочется, что дается легко, и делать это в полную силу. Жить с ощущением всевозможности! Не зацикливайся на чем-то одном, не кисни, не сходи с ума. Зависнешь, застрянешь, пути назад не будет. Заест тебя эта дурная тема, и не выберешься…
Эдик Часов молчит. Капитан, глядя на обоих, посмеивается.
