Не успеваю дописать. Охранники спугивают. Даю стрекача. Хватит с меня на сегодня приключений. Хватит шевелить ложноножками. Буду сидеть ниже травы, тише воды, пока не вырасту в щучку. А потом уж можно будет рассекать по жизни. Сейчас дойду до общаги, приму долгожданный душ, постирушки устрою. И, засыпая, буду в кровати додумывать на грязно-розовых обоях мордочки разных собак, хорошенькие головки героинь зарубежных романов… Ведь скоро лишусь и этой, кроме чтения, единственной отдушины в комнате: создавать на стенах свидетелей моей внутренней жизни, своеобразных собеседников, кому можно адресовать вечные страхи, маленькие победы, выученные уроки. Грядет косметический ремонт перед аттестацией. И новые обои с четким геометрическим рисунком вряд ли разделят эту отвлекающую сознание забаву. Раньше боялась этого ремонта как огня, потому что всю тяжесть (расходы, выполнение, пропуски) соседки-старшекурсницы должны были взвалить на мои безвольные, безотказные плечи. Но теперь все будет по-другому! Не дамся им! Всегда возвращается не тот, кто уходил. Никогда нельзя вернуться прежним. И с каждым днем меня, провинциальную сироту с книжкой, будет задвигать в лесную чащу от самой себя все дальше и дальше. Мимо одинаковых пней и пения незнакомых птиц, которые тоже пока знают про то, что не ценится, но чем дышится. Все меркнет перед концом и краем. Ничего не прощает, все забывает, все останавливает…
Ой, а про велик-то возле калитки забыла! Хочу вернуться, но тут меня в уши толкнул оглушительный взрывной удар. Под ногами будто содрогнулась земля. Где-то в домах с дребезгом посыпались стекла. Это со стороны площади, рядом с моей общагой и папиной работой. Неужели на воздух взлетело одно из зданий? Было бы неплохо. В случае с общагой – не придется делать косметический ремонт. А что касается отделения, где обитает мелкая нечисть в серых кителях, то им давно уже пора гореть в аду.
В глубоком детстве это двухэтажное здание было средоточием моей жизни. Раз в год меня привозили в Буре, подводили к крыльцу и на солнцепеке дожидались окончания папиной утренней оперативки. Из-за обитых дерматином дверей доносились звуки пишущей машинки, начальственные окрики, телефонные звонки… Пахло сыростью и грязной тряпкой, которую уборщица возила по бетонному полу.
Наконец, папа, молодой и усатый, в очках-авиаторах, с наплечной кобурой (до сих пор любит американские боевики), спускался к нам, брал меня на руки, чуть косясь с опаской на сухопарую и в черном Хаят. Но счастье это недолгое. Меня опускали на землю, смотрели на часы «Амфибия», напоминали, чтоб хорошо училась и слушалась старших. И все! Мы с Хаят несолоно хлебавши ехали назад.
Но потом и это прекратилось. И когда в американских боевиках появлялся похожий дяденька в тех же самых усах-очках-кобуре, я припадала к экрану и кричала, что это мой папа. Хаят начинала плакать и ругаться. Это все, что осталось мне от него из того детства. А нужно ли еще что-то, если детство заканчивается? Хватит напрашиваться, навязываться. Разбитую чашку не склеить, как говорят в Люсиных сериалах, когда герои подают на развод. Дорога воспоминаний ведет к самому себе. Интересно, часто ли Большой наведывается по тем злополучным тропкам? Или он, как сказала про него Люся, никого не любит, никто ему не нужен? Вон Юх, каким бы гадом ни был, за Эдика своего порвет. И наоборот. А Большой? Он порвет? Или опять «в командировку» свалит?
Малой всего этого не знает и не ценит. Малой копается только в настоящем. В одну кучу с отвращением кидает свои обязанности, чужую правоту и пресность будней, в другую – бережно складывает новизну, остроту ощущений. Он в отделении пока незначительная жизнерадостная натура, которую никто не угнетает. И в то же время Малой – единственный показатель качества прожитой Большим жизни. Сын – главное его вложение.
В небо валит клубящимся столбом плотный черный дым. Перестаю мечтать о вселенском зле и, предчувствуя что-то ужасное, тороплюсь к месту происшествия. Пустая улица вмиг наполняется всполошенными людьми, и они общим потоком стекаются к площади. Там за плотной людской стеной едва можно что-то рассмотреть. Большое пламя озаряет сумрачные лица собравшихся. Порывы ветра опаляют жаром и обдают гарью эти лица, и тогда кто закрывается руками, а кто отворачивается. Но до конца оторваться от этого зрелища невозможно. Все как один уставились на груду горящего штампованного железа.
– Авария? – выясняет кто-то в толпе. – Ездят как ненормальные!
– Нет, взорвали! Роглаева взорвали! – восклицает другой. Непонятно, то ли от радости, то ли от ужаса.
– И вторую машину тоже зацепило, – добавляют равнодушно.
«Роглаев больше не жилец», – вспоминаю пророчество из телефонной трубки.
– Вторая машина – «девятка» вишневая? – упавшим голосом спрашиваю я.
Меня никто не слышит. Но отвечает кто-то еще, не зная, что отвечает.
– Вторая – сына начальника ОВД.
– Так ему и надо, этому Большому.
– Да что вы такое говорите!
– А когда чужих детей он избивал, пытал, закрывал ни за что ни про что!
– Сына жалко, отца – нет…
