В качестве первой опасности он видит развитие, при котором «из социальных слоев, нам враждебных или полувраждебных, может возникнуть „новый класс, стоящий на верху горы (Н. Бухарин стесняется сказать прямо — пирамиды, хотя явно подразумевает ее. —
Говоря об этой опасности, говоря о борьбе за новый кадровый технический состав, Бухарин предлагает в плане преодоления ее решать всю проблему «не механическим путем, не путем добавочного вышибания зубов, а путем обработки нашего человеческого материала в качестве нашего кадрового состава»[335].
Здесь Бухарин очень осторожен, он говорит о культурной обработке, но понимает, возможно, и всякую другую, к которой широко прибегал впоследствии Сталин: сочетание жесточайшего террора и запугивания с материальным подкупом части интеллигенции, как рекомендовал еще до революции Ленин.
Идейное завоевание новой интеллигенции, нового ведущего кадра, однако, требует культурных средств и сил, и кончая свой доклад Бухарин жалуется на непонимание со стороны некоторых его коллег по ЦК партии, которые видят под пропагандой «пролетарской культуры», по его образному выражению, «мытье рук три раза в день». «— Но не могу же я — патетически восклицает Бухарин — перед аудиторией профессоров четыре часа говорить о мытье рук, а потом так просто взять шапку и уйти»[336].
Бухарин правильно видит, что решение задачи упирается, в какой-то степени, в высшую школу, — «высшая школа, и решение культурной проблемы, сейчас для нас является одной из самых жгучих, самых злободневных задач … от этого зависит исход революции»[337].
Забегая вперед, укажем на опыт советской высшей школы, показавшей, что она, прежде всего, явилась и является до сегодняшнего дня школой преодоления марксизма. Попадая на университетскую скамью (и др. вузов, без различия), молодежь, даже склонная воспринимать доктрину коммунизма, постепенно — и каждый студент по-своему — начинает отталкиваться от нее, ибо в любой области науки — будь то история или физика — вырастает неизбежное противоречие между объективным изучением фактов и действительности, с одной стороны, и марксистской доктриной, с другой. Несмотря на продолжающуюся, вот уже 40 лет, борьбу с так называемым «объективизмом», коммунистическое руководство не может найти иного средства для выхода из этого противоречия, кроме начетнического вдалбливания той или иной редакции (в зависимости от периода советской власти) марксистской доктрины. Это привязывание доктрины к науке у подавляющего большинства кончающих высшую школу не может не привести, и приводит, к исканию выхода из насильственной, механической связи двух взаимоисключающих факторов — науки и марксистской доктрины. И выход этот, обычно, в процессе подлинного изучения любой отрасли науки, находится в свободном творческом решении каждого представителя «нового кадра», кончившего высшую школу. Это решение закономерно делается антимарксистским. Невозможность, в системе тоталитарной диктатуры, широко делиться своими мыслями не дает яркого, открытого проявления новых школ российской общественной и научной жизни. Но достаточно просмотреть, хотя бы самым беглым образом, историю развития любой отрасли науки в СССР, как сразу можно констатировать непрерывную борьбу коммунистической власти с различными «враждебными школами», «извращениями», «вредительством», «антимарксистскими уклонами» самых различных направлений. Поколение молодой российской интеллигенции, продолжая черпать основу своих познаний из источников российской и общечеловеческой науки и общественной мысли, несмотря на часто обильное цитатничество «классиков марксизма-ленинизма», продолжает, и в ряде отраслей с большим успехом, развитие российской науки и культуры.
Этот процесс в поколениях молодой интеллигенции нашей страны, как показала вся история советского периода, неуклонно продолжается и по сегодняшний день, разумеется, независимо от «классового происхождения» того или иного студента. Ибо подлинное творчество, подлинное овладение наукой зависит, прежде всего, от способностей и силы духовной целеустремленности.
