Наверное, в какой-то момент Галина Ивановна полностью истощилась, и инстинкт самосохранения толкнул ее на такой жестокий способ восстановиться. «Я столько сделала для людей, и у меня ничего нет, а эти сучки не делали ничего, а все имеют. Хватит, нажились» – логика понятная и прямая, ничуть не хуже, чем у комиссаров революции, которых одно время считали даже героями и называли в их честь улицы, города и предприятия.
Зиганшин поморщился, понимая, что ищет оправдания там, где их нет и не может быть. «С другой стороны, Лев Абрамович убил вон Реутова, а я его вообще не осуждаю… Это была самооборона, необходимость. Убийство есть убийство, и Галине Ивановне оно, может быть, тоже казалось необходимостью. Что ж делать-то, Господи?»
Часть его мозга, ответственная за профессиональную деятельность, уже набрасывала план оперативных мероприятий: снова поговорить с Еленой Сергеевной, расколоть Зырянова на предмет давней связи с Галиной Ивановной, на всякий случай порыскать в окружении мужа галеристки и завкафедрой химии – вдруг всплывет факт знакомства с Карлиной.
Только он не сможет разрабатывать человека, когда-то спасшего ему жизнь…
Что же делать? Например, позвонить Леше и сказать, что ничего интересного в школе не обнаружилось, абсолютно никаких зацепок. Просто совпадение, и то не настоящее, а результат передергивания и подтасовки фактов.
Кныш не станет ничего перепроверять, а наоборот, вздохнет с облегчением и закинет дело о найденных у Реутова останках в самый долгий ящик, откуда оно будет извлечено на свет только если, не дай бог, обнаружится труп Николая. Зато бедняга Михайловский отправится в суд, а потом на зону.
Будут еще жертвы у его молчания. Если Галину Ивановну не остановить, она рано или поздно снова убьет.
Зиганшин откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и отдался воспоминаниям. Вот Галина Ивановна меняет ему повязку, ощупывает рану, хмурит брови, но, поймав его взгляд, сразу улыбается. Вот она бежит в операционную… Да полно, не может мама Галя быть убийцей, все это глупость и страшный сон!
Или может, потому что врач полевого госпиталя поневоле привыкает к смерти и она перестает казаться исключительно уделом стариков?
Никогда раньше у Зиганшина не было так муторно на душе.
Вернувшись из роддома, где пришлось дать наркозы сразу на двух кесаревых, Фрида бросилась проверять пациентов в реанимации, в том числе одного новенького, поступившего во время ее отсутствия. Бросать тяжелых больных неправильно и даже противозаконно, но куда деваться, если ты одна на все про все?
Самое смешное, что ты никогда не оправдаешься, если с пациентом что-то случится, пока ты в роддоме, или, наоборот, пострадает роженица, потому что ты не успеешь добежать. Виноваты будут не администрация, не решившая кадровые вопросы, и не правительство, установившее оскорбительно низкую оплату труда медработников, а исключительно ты, рядовой врачишка. Ты должен при полном отсутствии грамотной организации и необходимых ресурсов так извернуться, чтобы всех спасти, иначе горе тебе. По логике, чем выше должность, тем больше мера ответственности, а в медицине почему-то совсем наоборот.
Фрида сделала назначения, убедилась, что все пациенты стабильны, а медсестры на посту, и решила немножко перевести дух.
Сделав себе чашку кофе, девушка накинула на плечи шаль и вышла на крыльцо. Она часто видела, как сосед выходит на улицу и пьет чай, прислонясь к забору, и почему-то захотелось перенять эту привычку, будто стать немножко ближе к нему.
Солнце село, но над крышами домов на пригорке еще догорали последние отблески заката, а выше небо было уже совсем черным, и горела в нем одинокая звезда.
Из открытой двери на асфальт падал длинный прямоугольник тревожного белого света, а дальше почти ничего нельзя было разглядеть. Где-то в отдалении слышался шум моторов, размеренно простучал поезд и дал короткий зычный гудок, в котором ей послышалось обещание приключений.
Она потихоньку пила кофе, быстро остывавший на холодном осеннем воздухе, а в другой руке держала телефон, чтобы не пропустить вызов от девочек из реанимации или из приемного.
– Фрида, – вдруг позвали из темноты.
Она испугалась, дернула рукой, так что остатки кофе выплеснулись на землю, и едва удержалась от крика.
– Я это предвидел, – хмуро сказал Слава, подходя и отбирая у нее кружку, – поэтому не сразу подошел, чтобы вы не обожглись.
– Простите, но я никак не думала вас встретить. Что-то случилось?
– Нет-нет, не волнуйтесь, – он подошел совсем близко и посмотрел так, что Фрида снова почувствовала себя словно на американских горках, даже голова немного закружилась.
Она подумала, что, наверное, после напряженного рабочего дня выглядит не слишком хорошо: растрепанная, измученная, в простой хирургической робе, застиранной до салатного цвета, который не идет к ее рыжим волосам и белой коже. Но каким-то первобытным женским чувством Фрида понимала, что нравится Славе и такой.
