Сборы закончились, и Уокер стал готовить дом к приходу зимы. Осень выдалась дивно теплой, и любовно сложенный камин в доме супругов простаивал без дела. Духота и облака горячей пыли досаждали всем поселенцам, но более всего – Одри и Уокеру. Мысли о сглазе змеиного покровителя и далекий пульс барабанного боя сплетались в мрачном союзе, и даже самая незначительная дурная примета прирастала стократно в силе.
Однако всем тревогам вопреки после жатвы то в одном, то в другом доме переселенцы устраивали веселые пирушки, наивно и неумело воспроизводя обряды празднества урожая, дошедшего до нас с тех времен, когда человек только начинал возделывать землю. Лафайетт Смит, переселенец с юга штата Миссури (его хижина стояла в трех милях к востоку от дома Дэвисов), весьма недурно играл на скрипке – его музицирование помогало пирующим забыть о монотонном бое далеких барабанов. Близился Хэллоуин, и землепашцы решили собраться и отметить его, ничуть не ведая о том, что праздник этот куда древнее, чем песни жнецов, и что истоки его лежат в страшных колдовских шабашах первобытных доарийских племен. Из века в век в полночном мраке лесов проходили эти сборища, и под современной маской пустого веселья праздник до сих пор скрывал смутные отголоски древних ужасов. В том году Канун Дня Всех Святых выпал на четверг, и окрестные фермеры договорились отмечать у Дэвисов.
Тридцать первого числа нагрянули холода. Утром небо затянули серые свинцовые тучи, к полудню не желающий улечься ветер из иссушающего сделался промозглым. Никто не был готов к такой перемене; даже бывалый старый Волк, поджав хвост, забежал в дом, дабы занять местечко поближе к очагу. Но тамтамы краснокожих упорно и угрюмо били вдалеке, да и белые поселенцы вовсе не намеревались отказываться от намеченного празднества. Когда пробило четыре, к дому Уокера стали съезжаться повозки; вечером же, на славу угостившись, многочисленные гости, воодушевленные скрипичной музыкой Лафайетта Смита, пустились в пляс, выкидывая самые невероятные коленца в тесноте донельзя переполненной комнаты. И лишь старый Волк, казалось, не радовался, подвывая жалобно в такт скрипке – прежде ему не доводилось слышать подобных звуков, вот он и переполошился, вернее всего. Наскулившись вдоволь, бывалый пес уснул прямо в разгар торжества – что неудивительно, ведь лучшие его деньки давно прошли, и теперь он большую часть жизни проводил во сне. Томас и Дженни Ригби привели своего колли Зеке, но собаки меж собой не снюхались.
Зеке, кроме того, чем-то был явно обеспокоен – постоянно озирался кругом да прятал морду в лапы.
Одри и Уокер показались всем тогда небывало красивой и гармоничной парой. Бабушка Комптон до сих пор любит вспоминать о том, какое впечатление произвел их танец. Все их тревоги как будто бы забылись на время – и даже чисто выбритый Уокер в опрятной одежде выглядел настоящим денди. К десяти часам гости, отбив себе все ладоши, стали разъезжаться поочередно, обмениваясь на прощание рукопожатиями и искренними заверениями в том, что их праздник удался на славу. Зеке тоскливо завывал, волочась за хозяевами к фургону, но Том и Дженни решили, что ему просто не хочется назад, домой, а Одри заметила, что собаку пугает грохот тамтамов – слишком уж зловещий в сравнении с веселым гомоном гостей.
Ночь выдалась очень холодной, и Уокер положил в очаг огромное бревно, присыпав его угольями, чтобы тлело до утра. Старый Волк подполз поближе к рыжим отблескам огня, сник и ушел во сны. Одри и Уокер до того устали, что, позабыв о всех чарах и сглазах на свете, поскорее улеглись на грубо сколоченную из сосновых досок кровать и заснули за считанные минуты. А где-то вдали все так же глухо и ритмично били тамтамы, чей звук подхватывали и разносили ледяные ветры ночи.
Доктор Макнил в этом месте сделал паузу и снял очки – как если бы расплывшиеся очертания окружающего мира могли помочь сделать его воспоминания четче.
– Вы скоро поймете, – произнес он, – сколь трудно было мне восстановить ход событий после отъезда гостей. Однако в свое время… когда все следы еще были горячи… у меня все же имелась такая возможность. – И, помолчав еще мгновение-другое, он возобновил рассказ.
…Одри приснился ужасный сон про Йига – тот явился к ней в обличье Сатаны, каким его изображают на классических гравюрах: столь явное воплощение кошмара, что бедняжка немедленно проснулась. Оказалось, и Уокер бодрствует, застыв на самом краю постели. Ему явно что-то слышалось – когда Одри громко спросила, что случилось, он приложил палец к ее губам и возбужденно зашептал:
– Од, тс-с-с! Вслушайся! Этот стрекот… будто сверчки поют.
Она уловила этот звук – чуждый на первый взгляд, до боли знакомый при некотором раздумье… и все равно – безымянный, неназываемый. Его почти совсем перекрывали издали барабаны, рокочущие через укрытую тенью равнину, над коей зависла луна в плотном саване из туч.
– Уокер, думаешь, это… это Йиг пришел?
От нее не укрылась дрожь, пробежавшая по телу мужа.
