Углубившись в джунгли, я сбрил бороду – ко времени возвращения не должен никому бросаться в глаза мой незагорелый подбородок. За исключением небольшого заболоченного участка, я прошел весь путь без туземных проводников – ориентироваться на местности, даже и незнакомой, у меня выходит исключительно хорошо, да и к длительным пешим ходам я привычен. Долгий срок своего отсутствия я оправдал приступом лихорадки и тем, что ошибся тропой, минуя буш.
Теперь предстояло самое тяжелое: с напускным равнодушием ждать новостей о Генри. Всегда остается вероятность, что он долгое время сможет избегать укуса, и живущая в мухах зараза утратит силу, но я готов побиться об заклад, что беспечность подведет его. И никаких угрызений совести – его поступок в отношении меня мерзок, и я воздаю ему сполна.
30 июня 1930 года.
Только что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур получил из Африки неизвестных синекрылых мух; чрезвычайно удивлен ими – посылка дошла. Пока ни слова об укусах.
27 августа 1930 года.
Пришло письмо от Мортона из Кембриджа. Мур сообщил ему, что в последнее время испытывает сильную слабость, упоминая при этом о насекомом, что ужалило его в глею, – мухе из числа тех причудливых особей, полученных в посылке из Африки в середине июня. Пора праздновать успех? Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им слабостью. Если все счастливые звезды сошлись, то Мур был укушен в самое подходящее время, когда инфекция в насекомом вызрела.
12 сентября 1930 года.
Вот теперь – точно победа. Дайсон сообщает, что состояние Мура критическое. Теперь он сам связывает заболевание с укусом, имевшим место девятнадцатого июня, около полудня, и также отмечает сходство неизвестного вида с мухами цеце. Пытается связаться с Нэвиллом Вейланд-Холлом, отправителем посылки, пока безрезультатно. Из сотни с лишним особей, отправленных ему, выжили двадцать пять, и еще несколько выскользнули из клетки, когда Мур утратил после укуса последние крохи осторожности. Но из отложенных по пути к Муру яиц вылупилось некоторое количество личинок. Если верить Дайсону, Мур следит за ходом их развития пристальнейшим образом. Когда они созреют, он сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и
8 ноября 1930 года.
Пришло много писем, почти все – так или иначе о серьезной болезни Мура. Сегодня еще одно прибыло, от Дайсона. В нем сказано, что Мура поставили в тупик вылупившиеся из личинок гибриды – он, кажется, заподозрил, что их родители обрели лазурный окрас крыльев при чьей-то помощи. Почти все время Мур блюдет постельный режим и, похоже, не лечится трипарсамидом.
13 февраля 1931 года.
Что ж, не все так гладко, как я предрекал. Муру все хуже, он не ведает, чем себя спасти, но, похоже, он как-то подозревает меня. В прошлом месяце пришло пропитанное каким-то холодком предубеждения письмо от Мортона, и о Муре в нем ни слова. Теперь и Дайсон мне пишет – столь же сдержано, сдается мне, – о том, что Мур пытается расследовать инцидент. Он разыскивает Вейланд-Холла – разослал каблограммы в Лондон, Найроби, Момбасу и еще в несколько мест, но, само собой, поиски ни к чему не приводят. Подозрениями он, похоже, поделился с Дайсоном – пусть и верит им пока не до конца. А Мортон, боюсь, уже поверил.
Пришло время исчезнуть, господа. Моей карьере конец, но виновник уже наказан. Верю – по прошествии времени мне удастся вернуться в Южную Африку; пока же я заведу новый банковский счет на имя Фредерика Несбита Мэйсона из Торонто, брокера по делам горных и рудных разработок. Обзаведусь новой подписью, а если подозрения Мура не получат огласки – просто переведу все средства обратно на настоящее имя.
15 августа 1931 года.
Вот уже полгода прошло, а сплин тревожного ожидания не оставляет меня. Уже не пишут ни Дайсон, ни Мортон, да и порядочно других контактов оборвалось. Доктор Джеймс из Сан-Франциско порой извещает меня о Муре через вторые руки – тот очень плох, с мая не ходит. Пока язык не отказал, жаловался на озноб. Сейчас утратил способность говорить, еле дышит. Несомненно, Мур подцепил
7 октября 1931 года.
