Батте все хуже и хуже, он явно обеспокоен своим состоянием. Обвиняет муху-дьявола, просит меня избавиться от всех питомцев – видел, как я рассаживал мух по клеткам. Я сделал вид, что они все давно передохли. Батта говорит, что не хочет передавать душу мухе после смерти. Делаю ему слабые инъекции натрия хлорида – изображаю лечение. Похоже, гибриды сохраняют всю исходную смертоносность. Гамба тоже слег, симптомы ровно те же самые. Я даю ему шанс и ввожу трипарсамид – проверяю устойчивость штамма. Но Батта трипарсамида не получит – мне нужно приблизительное представление о том, сколько времени уходит на вхождение болезни в необратимую стадию.
Продолжаю эксперименты с окрашиванием. Поиски привели меня к замечательному во всех смыслах варианту: в спиртовом растворе я смешал изомер железистого ферроцианида с одной из щелочных солей меди. Нанесенный на крылья состав придал им яркий сапфировый цвет. Смыть эту краску невозможно, держится как татуировка. Думаю, такой вариант вполне удовлетворителен, и нет нужды возиться с дальнейшими поисками. Как бы ни был остер на глаз Мур, муху с сапфировыми крыльями и грудкой, наполовину унаследованной от цеце, ему не опознать как известный вид. Конечно, все эти махинации с перелицовкой насекомых я держу в глубокой тайне. Отныне и впредь ничто и никак не должно связывать мое имя с этими крашеными тварями.
9 октября 1924 года.
Батта в летаргии. Гамбе две недели давал трипарсамид – он поправится.
25 октября 1924 года.
Батта очень плох. А вот Гамба – почти здоров.
18 октября 1924 года.
Батта умер вчера. Имело место странное событие – вернувшись с похорон к себе, в той клетке, где содержалась укусившая его муха, услышал громкое жужжание и возню. Та особь, как оказалось, проявляла аномальную активность – но, как только я склонился над сеткой, сразу затихла. Потом – взлетела, вцепилась в проволочную сетку и уставилась на меня, еще и выпростав две передние конечности наружу, будто в мольбе. Вечером я проверил ее еще раз – она лежала мертвая. Под увеличительным стеклом исследовал трупик: крылья повреждены, лапки странно вывернуты, словно муха в отчаянии билась о проволочное заграждение до тех пор, пока не растерзала саму себя насмерть.
Забавно, конечно, что произошло это сразу после смерти Батты. Черные, несомненно, списали бы все на факт свершившегося обмена душами. Отправлю-ка своих голубых гибридов в путь пораньше. Судя по всему, их смертоносная способность намного выше, чем у чистых
5 декабря 1929 года.
Готовлюсь к пересылке. Мухи с сапфировыми крыльями должны попасть к Муру как дар от бескорыстного энтомолога, читавшего «Двукрылых Центральной и Южной Африки» и уверенного, что Мура, как выдающегося специалиста, заинтересует новый неописанный вид. Само собой, сопроводительное письмо будет содержать заверения в том, что мухи не опасны, – с ссылками на личный опыт обращения и свидетельства аборигенов. Мур, беспечный сам по себе, пренебрежет осторожностью – и одна из тварей рано или поздно ужалит его. Когда это произойдет – вычислить трудно, но письма от друзей в Нью-Йорке – они порой сообщают о том, как продвигаются успехи Мура, – просигналят мне о ходе болезни, а некролог я прочту и в газете. Заинтересованность мне выказывать, конечно же, нельзя. Разумнее всего будет взять долгий отпуск, отрастить бороду и под видом энтомолога-путешественника отправить посылку из Укалы – и уже без бороды вернуться домой.
12 апреля 1930 года.
Проделал долгий путь до Мгонги. Все вышло превосходно, график выдержан до часа. Отправил мух Муру, не оставив никаких следов. Пятнадцатого декабря по случаю скорого Рождества взял отгул и сразу же отбыл, забрав с собой все необходимое. Своими руками сделал почтовый контейнер со специальным отделением для куска зараженного крокодильего мяса, с которого будут кормиться мушки. К концу февраля отрастил бороду – достаточной густоты, чтобы сделать «ван дейк[15]».
9 марта в Укале прибыл на почтамт и там набрал на пишущей машинке письмо Генри Муру. Подписался как Нэвилл Вейланд-Холл – кажется, энтомолог-любитель с таким именем впрямь существовал. Думаю, выбрал верный тон, вполне в духе лондонского академического побратимства. Контейнер с письмом упаковали при мне, нанесли сургуч и оттащили вглубь помещения. Проводив его взглядом – признаю, взволнованным, – я покинул почтамт, а через пару часов – и саму Укалу.
