Только тут она посмотрела на сына, моргнула, скинув с ресниц крошечные капельки воды, и увидела, что Барти совершенно сухой. Ни единый дождевой бриллиант не сверкал в его густых темных волосах или на по-детски гладком лице. Рубашка и свитер были совершенно сухими, словно их только что достали из шкафа или взяли из ящика комода. Несколько капель воды темнели на брюках цвета хаки, но Агнес поняла, что капли эти упали с ее руки, когда она перегибалась через Барти, чтобы повернуть направляющие воздуховода.
– Я бежал там, где дождя нет, – объяснил он.
Воспитанная отцом, который любое развлечение полагал богохульством, Агнес только в девятнадцать лет увидела выступление иллюзиониста, когда Джой Лампион, еще ее ухажер, повез ее на представление, которое давал заезжий цирк. Кролики, появляющиеся из цилиндра, голуби, вылетающие из клубов дыма, ассистентки, распиленные пополам и вновь сложенные в единое целое, – все эти фокусы, устаревшие еще во времена Гудини, в тот вечер потрясли ее до глубины души. И сейчас она вспомнила, как иллюзионист вылил кувшин молока в воронку, свернутую из нескольких газетных страниц, после чего молоко куда-то исчезло, а воронка осталась совершенно сухой. Иллюзионист развернул страницы, и все убедились, что на них не размазалась ни одна буква. Но восторг, испытанный ею на том представлении, тянул лишь на один балл по шкале Рихтера в сравнении с десятью баллами изумления, которые тряхнули Агнес при виде абсолютно сухого Барти. Он словно не бежал с ней под дождем, а провел это время у разожженного камина.
Пусть и мокрые от дождя, волосы на загривке Агнес встали дыбом. И не влажная и холодная одежда вызвала мурашки, побежавшие по коже.
Когда Агнес попыталась спросить как, язык и губы отказались ей подчиниться, она вдруг напрочь лишилась дара речи.
В отчаянном усилии взять себя в руки Агнес оглядела пустынное кладбище, скорбящие деревья, массивные монументы, расплывающиеся в стекающей по ветровому стеклу воде. И каждая искаженная форма, каждый мазок цвета, каждое световое пятно в царстве теней изо всех сил сопротивлялись ее попыткам связать их с миром, который она знала, словно по мановению волшебной палочки она перенеслась в страну грез.
Она включила дворники. Раз за разом в арке очищенного от воды стекла возникало то самое кладбище, которое она многократно видела, и все-таки у нее не было уверенности, что она вернулась в знакомый ей мир. Потому что Барти, оставшись сухим после пробежки под дождем, разительно его переменил.
– Это всего лишь… старый фокус, – услышала она свой голос, доносящийся издалека. – Не мог же ты пройти между каплями?
Веселый смех Барти зазвенел серебряными колокольчиками, дождь нисколько не испортил его рождественского настроения.
– Не между, мамик. Такое невозможно. Просто я бежал там, где дождя не было.
Она не решалась вновь взглянуть на него.
Но он по-прежнему оставался ее сыном. Ее мальчиком. Бартоломью. Барти. Ее сладеньким. Ее кровинушкой.
Но в нем было заложено гораздо больше, чем она даже могла себе представить, гораздо больше, чем в любом вундеркинде.
– Как, Барти? Святой боже, как?
– Так ты не чувствуешь?
Он склонил голову набок. Вопросительно посмотрел на нее. Глазами, прекрасными и завораживающими, словно его душа.
– Чувствую что? – переспросила она.
– Как все устроено. Неужели ты не чувствуешь… как все устроено?
– Устроено? Я не понимаю, о чем ты.
– Правда? Так ты совершенно ничего не чувствуешь?
Она чувствовала сиденье под ягодицами, мокрую, прилипающую к коже одежду, влажный, холодный воздух, она чувствовала ужас перед неизвестным, словно заглядывала в темные бездонные глубины пропасти, балансируя на краю обрыва, но не чувствовала того, о чем он говорил, чем бы это ни было, ибо это что-то вызывало у него улыбку.
В ней же сухим оставался только голос, и, с трудом произнеся следующие четыре слова, она опасалась, что вместе с ними с губ сорвется клуб пыли:
– Чувствую что? Объясни мне.
Совсем юный, еще не познавший жизненных тревог, он даже не смог наморщить лоб. Долго смотрел на дождь, потом сказал:
– Слушай, у меня нет нужных слов.
И хотя своим словарным запасом Барти мог дать сто очков вперед любому трехлетнему ребенку, а читал и писал он на уровне ученика одиннадцатого класса, Агнес поняла, почему ему не хватает слов. Даже она, владеющая языком куда лучше сына, онемела, увидев, на что он способен.
– Сладенький, ты никогда не делал этого раньше?
Он покачал головой:
– Не знал, что могу.
Горячий воздух, вырывавшийся из воздуховодов на приборном щитке, не согревал промерзшую до костей Агнес. Отбросив со лба прядь мокрых волос, она заметила, как дрожат ее руки…
– Что с тобой? – спросил Барти.
– Я немного… немного испугана, Барти.
Брови взметнулись вверх, удивление прозвучало и в его голосе:
– Почему?
